Экономика каменного века - Маршалл Салинс

«Всё обстоит так, как если бы» маори была известна масштабная идея – общий принцип – производительности, именуемая в их языке хау. Эта категория не создавала различий – не принадлежа ни к той сфере, которую мы именуем «духовной», ни к сфере «материальной», но была применима к ним обеим[155]. Говоря о ценных предметах, маори могли понимать хау как конкретный продукт обмена, а применительно к лесу хау являлось началом, которое обеспечивало изобилие дичи, некой силой, которая была незрима, но безусловно признавалась маори. Но всегда ли маори требовалось такое различие между «духовным» и «материальным»? Разве кажущаяся «неточность» термина хау не идеально соответствует обществу, где «экономическое», «социальное», «политическое» и «религиозное» без каких-либо отличий друг от друга организуются одними и теми же отношениями и переплетаются в одних и тех же занятиях? Не возникает ли в таком случае необходимость вновь пересмотреть нашу интерпретацию Мосса? По поводу духовной специфики хау Мосс, скорее всего, ошибался, однако в другом, причем более глубоком, смысле он был прав. «Всё обстоит так, как если бы» хау являлось неким тотальным понятием. Kаати ээнаа (довольно об этом).

ПОЛИТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ «ОПЫТА О ДАРЕ»

На смену войне всех против всех у Мосса приходит обмен всем между всеми. Хау – дух дарителя в даре – выступало не предельным объяснением реципрокности, а лишь особым положением, помещенным в контекст некой исторической концепции. Это была новая версия диалога между хаосом и соглашением (covenant)[156], перенесенного с объяснения политического общества на создание порядка в обществе сегментарном. «Опыт о даре» представляет собой своеобразный общественный договор (contract) для первобытных людей.

Подобно своим знаменитым предшественникам-философам, Мосс берет за основу собственных рассуждений исходное состояние беспорядка, в определенной мере данного и изначального, но затем диалектически преодоленного. Противовесом войне выступает обмен. Передача вещей, которые в определенной степени являются личностями и определенным образом рассматриваются как вещи, – вот согласие, лежащее в основании организованного общества. Дар – это альянс, солидарность, общность, короче говоря, состояние мира, та великая добродетель, которую философы прошлого, в особенности Гоббс, обнаруживали в Государстве. Однако оригинальность и верность размышлений Мосса заключались в том, что он отверг рассуждения в политических категориях. Первичное согласие – это не согласие с властью или хотя бы с единством. Искать подтверждение старинной теории общественного договора в зарождающихся институтах вождества было бы слишком буквальным ее толкованием. Первобытным аналогом общественного договора является не Государство, а дар.

Дар – это примитивный способ достижения мира, который в гражданском обществе гарантируется Государством. Если в традиционном понимании договор выступал формой политического обмена, то Мосс рассматривал обмен как форму политического договора. Знаменитый термин Мосса «тотальная гарантия» (la prestation totale)[157] – это «тотальный договор», описываемый именно в таком духе в его «Manuel d’Ethnographie» («Учебнике этнографии»):

Мы будем различать договоры с тотальной гарантией и договоры, где гарантия является лишь частичной. Первый тип уже встречается в Австралии и обнаруживается в значительной степени в полинезийском мире <…> и в Северной Америке. В случае двух кланов тотальная гарантия выражается в том, что они находятся в состоянии бессрочного договора – каждый несет полноту обязательств перед всеми остальными представителями своего клана и перед всеми представителями другого клана. Постоянный и коллективный характер подобного договора превращает его в настоящий traité (пакт – франц.), предполагающий обязательную демонстрацию богатства другой стороне. Гарантия распространяется на всё, на всех и в любое время… (Mauss, 1967: 188).

Однако в качестве обмена дарами договор получит совершенно новое политическое воплощение – непредвиденное и невообразимое для унаследованной нами философии и не устанавливающее ни общество, ни Государство. С точки зрения Руссо, Локка, Спинозы и Гоббса, общественный договор являлся прежде всего общественным соглашением об объединении. Иными словами, речь шла о том, чтобы сформировать сообщество из прежде разрозненных и враждовавших частей, сверхличность из отдельных личностей, которая станет осуществлять власть, изъятую у каждой из этих личностей, во благо всех. В таком случае необходимо утвердить определенную политическую формацию. Цель объединения заключалась в том, чтобы положить конец борьбе, порожденной системой частного правосудия. Следовательно, даже если этот договор (covenant), по сути своей, не был договором о порядке правления (contract of government) между властителем и подвластными (ruler and ruled), как в средневековых и более ранних версиях, – и какими бы ни были разногласия между мыслителями о локусе суверенитета, – этот общественный договор в любом случае должен подразумевать учреждение Государства. Иными словами, все должны настаивать на том, чтобы это соглашение предполагало отчуждение одного конкретного права – на применение силы в частном порядке (private force). Этот пункт – отказ от частного применения силы в пользу Общественной Власти (Public Power) – имел принципиальное значение, хотя философы и продолжали спорить, насколько всеобъемлющим он был.

Между тем дар организует общество не по корпоративному принципу – как единое тело, – а лишь по принципу сегментарному. Реципрокность – это отношение «между». Она не приводит к слиянию отдельных сторон в некоем вышестоящем единстве, а, напротив, закрепляет их противоположность, устанавливая соотношение между ними. Кроме того, дар не конкретизирует, какая именно третья сторона будет находиться над отдельными интересами договаривающихся сторон. И самое важное, дар не забирает у них силу, поскольку затрагивает только волю, а не право. Таким образом, условие мира в том виде, как его понимает Мосс – и как оно фактически существует в первобытных обществах, – в политическом смысле должно отличаться от условий мира, предусматриваемых классическим общественным договором, который всегда выступает структурой подчинения, а порой и террора. Не считая почтения к щедрости, дар не требует жертвовать равенством и – ни в коем случае – свободой. Каждая из групп, которых объединяет обмен, сохраняет свою силу, даже если теряет склонность к ее применению.

Несмотря на то, что я начал этот раздел с идей Гоббса (и далее буду рассматривать «Опыт о даре» в сравнении с его «Левиафаном»[158]), очевидно, что по духу Мосс гораздо ближе к Руссо. Первобытное общество, описываемое Моссом, благодаря своей сегментарной морфологии возвращается к третьей стадии[159], которую выделяет Руссо в «Рассуждении о неравенстве», а не к радикальному индивидуализму гоббсовского естественного состояния (Cazaneuve, 1968). А поскольку и Мосс, и Руссо рассматривали эти противоположности как социальные по своей природе, то и разрешение их должно быть социальным. Иными словами, этим решением и оказывается обмен, который у Мосса «распространяется на всё, на всех и в любое время». Более того, если в акте дарения человек дарит самого себя (хау), то каждый становится духовно причастен ко всем остальным. Иными словами, дар даже