Экономика каменного века - Маршалл Салинс

в своих загадках (enigmas) приближается к знаменитому договору, где «каждый из нас передает в общее достояние и ставит под высшее руководство общей воли свою личность и все свои силы, и в результате для нас всех вместе каждый член превращается в нераздельную часть целого» (Руссо, 1998 (1762): 208, курсив оригинальный).

Но если в духовном отношении Мосс является наследником Руссо, то его политическая философия родственна Гоббсу[160]. Разумеется, я не утверждаю о тесной исторической связи Мосса с английским философом, а лишь хотел бы отметить значительное сходство в их анализе: оба принципиально согласны, что естественное политическое состояние есть генерализованное распределение сил, что из этого состояния можно выйти при помощи разума и что это повлечет за собой преимущества в культурном прогрессе. Представляется, что сравнение с Гоббсом лучше всего демонстрирует почти скрытую внутреннюю схему «Опыта о даре». Однако данное упражнение не представляло бы особого интереса, если бы эта problématique именно в точке своего пересечения с Гоббсом не приводила к фундаментальному открытию первобытной политии, а в своих отличиях от Гоббса не позволяла бы принципиально продвинуться в понимании социальной эволюции.

ПОЛИТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ «ОПЫТА О ДАРЕ» И «ЛЕВИАФАНА»

Подобно Гоббсу, Мосс считает, что в основании общества лежит война – в особом, социологическом смысле.

В знаменитой формулировке – «война всех против всех» – скрывается двусмысленность; или, по крайней мере, в своем акценте на природе человека она игнорирует столь же поразительную структуру общества. Естественное состояние, описанное Гоббсом, представляло собой также и политический порядок. Гоббса действительно интересовала человеческая жажда власти и склонность к насилию, но в то же время он писал и о распределении силы между людьми и о свободе ее применения. Поэтому предпринимаемый в «Левиафане» переход от психологии человека к первозданному состоянию представляется одновременно последовательным и прерывистым процессом. Естественное состояние было sequitur [следствием – лат.] человеческой природы, но оно также возвещало и о новом уровне реальности – политии, – который совершенно невозможно описать в терминах психологии. Эта война всех против всех представляет собой не просто установку на применение силы, но и право так поступать; не просто определенные склонности, но и определенные властные отношения; не просто страсть к превосходству, но и социологию господства; не просто инстинкт конкуренции, но и легитимность конфронтации. Естественное состояние уже является своего рода обществом[161].

Какого рода? Как утверждает Гоббс, это общество, не имеющее суверена, не имеющее «общей Власти, держащей всех их [людей] в страхе» (Гоббс, 1991 (1651): 95). Если сформулировать эту мысль утвердительно, то речь идет об обществе, где право дать бой сохраняется за множеством отдельных людей. Однако необходимо подчеркнуть: сохраняется именно право, а не сама битва. Этот момент подчеркивает сам Гоббс в очень важном фрагменте «Левиафана», в котором естественная война выводится за рамки человеческого насилия на структурный уровень, где вместо самих боевых действий она предстает как промежуток времени, в течение которого отсутствует уверенность в обратном, а воля к сражению достаточно выражена:

Ибо война (Warre) есть не только сражение, или военное действие, а промежуток времени, в течение которого явно сказывается воля к борьбе путем сражения. Вот почему время должно быть включено в понятие войны, так же как и в понятие погоды. Подобно тому как понятие сырой погоды заключается не в одном или двух дождях, а в ожидании этого в течение многих дней подряд, точно так же и понятие войны состоит не в происходящих боях, а в явной устремленности к ним в течение всего того времени, пока нет уверенности в противном. Всё остальное время есть мир (ч. I, гл. XIII) (Гоббс, 1991 (1651): 95–96).

Гоббс часто использовал архаичное написание слова «война» – «Warre», что позволяет интерпретировать его как имеющее дополнительное значение – как определенную политическую форму. Повторим, что принципиальной характеристикой этой Warre является свобода прибегать к силе: каждый сохраняет за собой эту возможность ради достижения большей выгоды или славы, а также для защиты собственной личности и собственности. До тех пор, пока эта разделенная на части сила не будет передана под коллективную власть, утверждал Гоббс, гарантий мира не предвидится. Несмотря на то что Мосс обнаружил эти гарантии в даре, и он, и Гоббс соглашались, что первобытный порядок – это отсутствие закона. Иными словами, каждый может взять закон в свои руки, в результате чего человеку и обществу постоянно грозит насильственный конец.

Разумеется, Гоббс не рассматривал всерьез естественное состояние как общий эмпирический факт, как некую аутентичную историческую фазу, хотя и отмечал, что некоторые люди, «живут <…> по сю пору в <…> животном состоянии», как дикари во многих уголках Америки, не зная никакого правительства, кроме «естественного вожделения» «маленьких родов-семей» (Там же. С. 97). Но если естественное состояние не было историческим фактом, то что под ним подразумевалось?

В духе галилеевской логики порой утверждается, что концепция естественного состояния – это абстрагирование от искажающих факторов, присутствующих в сложной внешней картине, в пользу идеальной траектории тела, движущегося без сопротивления. Это близкая аналогия, однако в ней недооцениваются напряженность и фрагментарность сложной внешней картины, поэтому такое рассуждение, возможно, не подходит ни для Гоббса, ни для аналогичных рассуждений у Мосса. Эта Warre действительно существует, пусть даже она проявляется лишь в том, что люди, «отправляясь спать, запирают двери» (Там же. С. 96), а государи пребывают в «непрерывной зависти» (Там же. С. 97). Вместе с тем войну приходится воображать, поскольку видимый мир предназначен для того, чтобы ее подавить, скрыть и отрицать как невыносимую угрозу. Таким образом, способ воображения войны больше напоминает психоанализ, а не физику: это прощупывание скрытой субструктуры, которая во внешнем поведении маскируется и преобразуется в свою противоположность. В таком случае вывод о первозданном состоянии не является прямым продолжением экспериментальных аппроксимаций, которые по-прежнему согласуются с эмпирическим, даже если оно проецируется за пределы наблюдаемого. Реальное в данном случае противопоставляется эмпирическому, и нам приходится понимать внешнюю сторону вещей как отрицание их истинной сущности, а не как ее выражение.

Представляется, что именно таким способом Мосс основывал свою общую теорию дара на особой природе первобытного общества – не всегда очевидной именно за счет того, что она противоречит дару. Более того, природа этого общества была той же самой, что и у Гоббса – Warre. Первобытный порядок представляет собой сознательное соглашение, отвергающее его неотъемлемую хрупкость, лежащее в его основе разделение на группы с особыми интересами и сопоставимой силой, клановые коллективы, подобные «диким племенам во многих местах Америки» (Там же. С. 97), которые способны объединяться только в конфликте, а во избежание конфликта должны разбрестись. Разумеется, Мосс не исходил из гоббсовских принципов психологии. Его представление о человеческой природе, безусловно, тоньше, чем «беспрестанное желание всё