Экономика каменного века - Маршалл Салинс

которой они могли бы кормиться от трудов рук своих и от плодов Земли и жить в довольстве, может быть воздвигнута только одним путем, а именно путем сосредоточения всей власти и силы в одном Человеке или в Собрании людей, которое большинством голосов могло бы свести все Воли граждан в единую Волю. Иначе говоря, необходимо, чтобы люди назначили одного Человека или Собрание людей, которые явились бы их Представителями; чтобы каждый человек считал себя Доверителем в отношении всего, что носитель общего Лица будет Делать сам или заставит Делать других в целях сохранения Общего Мира и безопасности, и признал себя ответственным за это; чтобы каждый подчинил свою Волю и Суждение Воле и Суждению его» («Левиафан», часть I, глава XVII; Гоббс, 1991 (1651): 132–133).

Однако решение проблемы войны (Warre), которое обнаружил Мосс, обладало и исторической ценностью: оно исправляло именно этот упрощенный переход от хаоса к государству, от дикости к цивилизации, который предлагала классическая теория общественного договора[164]. Мосс продемонстрировал, что в первобытном мире присутствует целый ряд промежуточных форм, не только обладающих определенной стабильностью, но и не превращающих принуждение в плату за порядок. Тем не менее Мосс тоже не был уверен, что за всё отвечает один лишь разум. Или, возможно, Мосс лишь впоследствии, оглядываясь на миротворческую силу дара, увидел в ней признаки изначальной мудрости, ведь рациональность дара противоречила всему, что он прежде говорил по поводу хау. Парадокс Гоббса заключался в реализации естественного (разума) в искусственном – для Мосса же разум принимал форму иррационального. Обмен есть триумф разума, но без воплощенного духа дарителя (хау) дар не возмещается.

Еще несколько слов о судьбе «Опыта о даре». Со времен Мосса антропология – отчасти благодаря сближению с современной экономической теорией – стала более последовательно предлагать рациональные трактовки обмена. Под реципрокностью понимают чисто договорные отношения – преимущественно мирские, санкционированные, вероятно, рядом соображений, среди которых отнюдь не последнее место занимает тщательная калькуляция личной выгоды (Firth, 1967). В этом отношении позиция Мосса, кажется, гораздо ближе Марксу в первой главе его «Капитала»: более анимистической, если не считать такую формулировку неуважительной. Четверть зерна можно обменять на X центнеров железа. Что уравнивает эти столь очевидно разные вещи? Для Маркса вопрос состоял в том, что́ в самих этих вещах позволяет их согласовать, а не в том, что́ способствует их обмену между сторонами, – и такую же позицию занимает Мосс: «Какая сила, присутствующая в конкретной вещи, заставляет ее получателя отвечать взаимностью?»[165] На этот вопрос звучит ответ того же толка, исходя из «неотъемлемых» свойств: там, где у Маркса возникает общественно необходимое рабочее время, у Мосса появляется хау. И всё же будет явно неправильно характеризовать этот ход мысли как «анимистический». Если Мосс, подобно Марксу, концентрируется исключительно на антропоморфных качествах обмениваемых вещей, а не на (вещеподобных?) качествах людей, то лишь потому, что и Мосс, и Маркс усматривали в рассматриваемых ими взаимодействиях определенную форму отчуждения, характерную для отдельных эпох: мистическое отчуждение дарителя в первобытной реципрокности и отчуждение человеческого общественного труда в товарном производстве (Godelier, 1966: 143). Таким образом, и мысль Мосса и Маркса отличает высшее достоинство, отсутствующее в большей части «Экономической Антропологии»: они рассматривают обмен в том виде, как он представлен в истории, а не в качестве естественной категории, которая объясняется некой вечной предрасположенностью человечества.

В рамках отношений между двумя кланами, предполагающих тотальные гарантии (total prestations), указывал Мосс, вещи в некоторой степени соотносятся как личности, а личности – как вещи. Незначительным преувеличением (пусть и иррациональным) будет сказать, что данный процесс сближается с клиническими определениями невроза – с людьми обращаются как с объектами, люди путают себя с внешним миром. Но куда сильнее, чем стремление утвердить рациональность обмена, значительная часть англо-американских антропологов, похоже, ощущала инстинктивное отторжение от коммерциализации людей, явно подразумеваемой в формуле Мосса.

Однако исходные реакции англо-американских и французских антропологов предельно далеки от подобного обобщенного представления о том, что такое гарантия (prestation). Мосс в данном случае порицает бесчеловечность современных абстрактных разграничений между вещным и личным правом, призывая вернуться к архаичным отношениям между людьми и вещами, тогда как англо-американские исследователи могли лишь отдавать предкам должное за то, что те наконец освободили людей от унизительного смешения с материальными объектами, – и в особенности за освобождение женщин. Ведь когда у Леви-Стросса на месте «тотальной гарантии» появилась большая система брачных обменов, немало британских и американских этнологов тут же отшатнулись от этой идеи, отказавшись «рассматривать женщин как товар».

Не желая решать этот вопрос – по крайней мере, в подобных терминах, – я всё же задаюсь вопросом, не была ли англо-американская реакция недоверия этноцентричной. Она как будто предполагает вечное отделение экономики, которой приходится иметь дело с процессами приобретения и расходования (к тому же всегда слегка сомнительного свойства), от социальной сферы моральных отношений. Ведь если заранее решено, что устройство нашего мира, где экономические отношения – это одно, а социальные (родственные) – другое, – совпадает с устройством мира в целом, то рассуждения о группах, которые обмениваются женщинами, и правда представляются безнравственным распространением принципов бизнеса на институт брака и клеветой на всех участников таких обменов. Тем не менее подобное умозаключение упускает важный урок, который преподносит «тотальная гарантия» для изучения как первобытной экономики, так и брака.

Первобытный порядок является генерализованным. Четкой дифференциации социальной и экономической сфер здесь не обнаруживается. Что же касается брака, то дело не в применении коммерческих операций к социальным отношениям, а в том, что изначально они никогда полностью не разделялись. Здесь требуется такой же ход мысли, как и в современных представлениях о классификационном родстве: дело не в том, что термин, обозначающий «отца», «распространяется» на брата отца и тем самым завуалированно предполагается приоритет нуклеарной семьи, а в том, что перед нами широкая категория родства, где отсутствуют подобные генеалогические различия. Что же касается экономики, то здесь существует аналогичная генерализованная организация, применительно к которой предположение об «экзогенности» родства делает какое бы то ни было понимание невозможным.

В заключение упомяну еще одну заслугу «Опыта о даре» – связанную с этим рассуждением, но более конкретную. В конце своего текста Мосс, по сути, обобщил свою главную мысль двумя меланезийскими примерами непрочных отношений между деревнями и народами, подчеркнув, что первобытные группы, постоянно балансирующие на грани войны, тем не менее достигают мира при помощи празднеств и обмена. Среди тех, кто развивал эту тему в дальнейшем, был и Леви-Стросс, утверждавший о «наличии связи, преемственности между враждебными отношениями и предоставлением взаимных гарантий (reciprocal prestations). Обмены – это войны, улаженные миром, а войны – это результат неудачных сделок» (Lévi-Strauss, 1969: 67;