Зов Юкона - Роберт Уильям Сервис

Пьяный – был полон творческих сил, трезвый – бывал он глупее всех.

Знал он: от выпивки этот дар – жгучая правда в его словах;

В лица, в сердца эту правду – бах! – он направлял, словно удар.

«Пусть, – как-то раз произнес он речь, – голым валяюсь, похож на свинью;

Гляньте: фамилию я зажечь звездами в небе могу свою!

Трезвый – теряю всю сущность вмиг, с пьяным – не сладит и Бог со мной.

Тело испустит последний крик; вечным пребудет мой дух – спиртной.

Всякий всегда умереть готов ради бессмертья своих трудов».

Смиту был Браун другом большим – не было ближе друзей и нет.

Ежели Смит напивался в дым – Браун его выручал из бед.

А Браун всегда у Смита заем мог получить – был открыт кредит;

И каждый из них нуждался в другом… Но вот помирать собрался Смит.

Окаменевший, словно гранит, Браун сидел, не скрывая слез.

Взгляд угасающий бросил Смит, львиною гривой качнул волос,

Молвил: «Честней рассказчика нет, нежели я. Никого – о да!

Там, на столе у меня, – пакет; друг мой, подай-ка его сюда.

Вот он, рассказ на все времена, сущность, победа, и ключ, и след;

Женщина в нем, ее страсть, вина, грех и погибель… Вымысла – нет!

Я – соблазнитель; в моей груди боль, что страшней звериных клыков.

Эта жемчужина – погляди! – сотворена из моих грехов.

Это – шедевр! Но когда прочтет мир его – будет мой грех раскрыт.

Дочь и жена у меня… Так вот: пусть эта книга в огне сгорит!»

Браун ответил: «Учитель мой! Жжет беспощадный жар твоих слов;

Книги писал ты кровью самой, сбросив с души последний покров.

Жил я, тебя, как брата, любя; нынче – одна из последних встреч…

В книгу вложил ты частицу себя – о, разреши же ее сберечь!

Буду хранить я рассказ, пока жив, словно самый святой завет,

Не попадет ни одна строка книги в печать; обещаю – нет!»

Браун на Библии клятву дал; Смит, задыхаясь, сказал в ответ:

«Верю тебе! Последний настал час мой… Молю я: храни секрет!»

Смита зарыли – и ввысь взлетел дивных творений его тираж;

Смита любой прочитать хотел; рос в магазинах объем продаж.

И как-то, прознав, что Браун сберег рукопись эту – бесценный клад —

Джонс, издатель, пришел на порог к Брауну – зная, что тот небогат.

«Дам тысячу». Браун ему в ответ: «Рукопись не продается. Нет!»

Джонса прогнал – другие пришли… Не было их посулам числа!

Все узнавали – вблизи, вдали: слава о книге по свету шла.

Как долог и тяжек путь без конца (но хуже дорога, что в пропасть ведет)…

Брауну Смит был вместо отца – патрон, покровитель, опора, оплот.

Браун бродил, витая в мечтах, беден, печален, костляв, высок,

Вечно с улыбкой кривой на устах; тощ, словно волк, и как волк, одинок.

Браун, любивший шум и гам, Браун, привыкший шутить везде,

Пел свои песни тут и там, песни горланил – назло беде.

Вскоре, долг свой блюдя святой, свел знакомство он с нищетой.

Раз он стоял и думал: «Беда! Дна я, пожалуй, уже достиг…»

Кто же заметил его? Ну да – Джонс толстобрюхий, издатель книг.

Остановился рядом, смеясь; чек протянул: «Ну ТЕПЕРЬ – продашь?»

Браун на чек поглядел, скривясь: «Тысяча долларов? Прочь, торгаш!»

Браун на самое дно упал; где б заработать – искал весь день;

Он за копейки стихи писал, он сочинял, словно чья-то тень:

Подпись и слава – другим; а он душу в стихах разрывал подчас…

Голоден был он и изнурен – но, как и прежде, берег рассказ.

Как-то сидел голодный, в тоске, грыз карандаш, уставясь во тьму;

Скрипнула дверь на чердаке – брат его, Дик, явился к нему,

Бледен от страха… руки дрожат… ужас беднягу сводил с ума…

«Боже! Я деньги похитил, брат! Завтра – погибель, арест, тюрьма!

Есть еще шанс нашу честь спасти: нужно деньги вернуть назад;

Ровно тысячу надо внести. Рукопись стоит тысячу, брат?»

Браун взглянул, качнул головой (жалость терзала душу ему)

И произнес с улыбкой кривой: «Братец, готовься идти в тюрьму».

Мрак и нужда, к небу вражда… Но появилась как-то Она —

Толпам, трясине и тьме чужда; что так нежна была и нужна;

Схожа с тростинкой, тенью в тиши, словно нездешний печальный дух…

Две одиноких грустных души с неба Любовь осенила вдруг,

Радость вдохнула в тусклые дни, небо наполнила синевой;

Солнце увидели вновь они. Браун писал строфу за строфой.

В них утверждал он, что мир земной только для радости создал Бог;

Ей посвящал он – лишь Ей одной – тысячи искренних, нежных строк.

Джонсу отнес он стихи: «Ну как?» – «Я поразмыслю», – сказал толстяк.

Снова ворвалась беда – как взрыв: женщину боли свалили с ног;

Про истощенье и нервный срыв доктор твердил – седовлас и строг:

«Ей бы в Египет съездить, в Прованс…» – В сердце у Брауна – липкий страх:

Деньги! Где взять их? Ну хоть бы шанс…

Рукопись! Вот она, жизнь, – в руках!

Рукопись может спасти от бед! Долго сидел он, словно во сне…

После – достал наконец пакет, и рассказал обо всем жене.

Всё – и про друга последний час, рукопись эту, про свой обет:

«Что же мне делать? Продать рассказ, чтобы спасти тебя, – или нет?»

Долго лежала молча она, в стену уткнувшись, тиха, как мертвец,

Тени подобна, как лед холодна… И ответила наконец:

«Нет, дорогой мой! Клятва – свята! Я ухожу, тебя не виня…

Знай же, любимый, что рукопись та – повесть про Смита и про меня.

Вскоре отправлюсь я в мир иной… Я всё скрывала – прости, родной!»

Долго Браун сидел, оглушен – слезы текли по впалым