Зов Юкона - Роберт Уильям Сервис

Пред взором Господа скверна.

Ужель война и преступленье

Не бесконтрольные явленья?

И то лишь хорошо в аду,

Что тему я для строк найду.

Так вот вам песни, с бойни прямо,

Прочтете ль, нет – не будет срама.

Перевод А. Триандафилиди

Дурак

Сказал он: «Тут уже не игра»,

И книги отбросил он.

«Латынь и греческий мне пора

Забыть до лучших времен».

А я ему: «Вовсе не сопляков

Сзывают под ратный флаг».

Но он не слушал и был таков.

Я крикнул: «Дурак! Дурак!»

Щенок у кровати его скулит,

Крикетные биты в ряд,

Любимая флейта… А Дик убит —

Во Франции, говорят.

Наш Дик – что солнышко голова —

Был весел, умен, нескуп.

Наш Дик, чья жизнь началась едва, —

Сегодня остывший труп.

Пылится полка его призов —

Заслуженный результат.

Он бросил все и пошел на зов,

На этот раз без наград.

Леса за окном, колея и дол

Когда-то были его,

А он оставил их и ушел,

Не взяв с собой ничего.

Оставил, чтоб умереть, борясь,

Во тьму уйти навсегда.

И часть его – кровь, и часть его – грязь,

А прочего нет следа.

Скажу, что трусом он быть не мог,

И знаю, что не солгу:

Он шел, сжимая в руке клинок,

Лицо обратив к врагу.

А я его принял за дурака —

Избравшего смерть и честь…

Британии слава жива, пока

Ребята такие есть!

Жива, пока не в ладах с судьбой

Дурак, что в годину бед

Со школьной скамейки уходит в бой

Под хохот, летящий вслед.

Дурак? Какое! Он был мудрец

С душою, полной любви.

И ты его, Небесный Отец,

Вовеки благослови.

Пусть там, где он убит наповал,

Креста и могилы нет —

Мы знаем: он хорошо сыграл

В последний большой крикет.

Перевод Ю. Лукача

Уцелевший

Я бродил меж ив плакучих, тьма тонула в тишине,

Ночь была совсем безлунна, не сияли звезды мне,

Я бродил впотьмах по лесу – от ствола и до ствола,

Надрываясь, звал и звал я – так, как мать его звала,

Из последних сил кричал я и ловил малейший звук,

Но напрасно я старался – было тихо все вокруг.

Я нашел его под утро, лишь зажегся небосклон,

Я хотел найти живого – но был нем и хладен он.

Это был, конечно, Шеймус, сразу я его признал —

На груди его знакомый крест серебряный сиял,

Грохотала канонада – занимался новый бой,

И спешить мне полагалось за призывною трубой.

С полминуты я промешкал, помолился лишь поспешно,

И смежил ему я веки, и ушел – навек, конечно.

По весне вернулись птички – я вернулся в отчий дом,

Все, что было, мне казалось лишь дурным и тяжким сном:

Мне приснился лес проклятый, снились груды мертвых тел,

Где всю ночь искал я брата и живым найти хотел…

Я ушел на бой оттуда… он погиб, а я живу —

Все приснилось мне, конечно, нет такого наяву…

Здесь любовь и смех повсюду, трудно вечно жить в тоске…

Мать молчала – лишь сжимала крест серебряный в руке.

Перевод К. Манасенко

Человек с Атабаски

Мне жена мозги мутила: дескать, это пёстрый дятел

Долбит старую осину, сидя на краю дупла, —

Мол, какие барабаны? Ты, старик, похоже, спятил!

Говоришь про сборы войска – что труба, мол, позвала.

Бросить дело, плыть за море – знать, пора моя пришла.

Подивясь, засел я штопать старый невод мой столетний.

Рёвом сотни тысяч глоток раскололась тишина.

Мне жена опять загнула: это гром из тучки летней, —

И ехидно ухмыльнулась, как я ей сказал: война!

То грохочут колесницы и бряцают стремена.

Прилетел под парусами Том, индеец-полукровка,

Про события в Европе сообщенье передал.

Псы и баба взвыли разом – даже слушать-то неловко;

Я собрал все лисьи шкуры и в каноэ покидал,

Взял весло, не оглянулся – бабьих слёз я не видал.

Скупщик меха удивился: «Майк, очнись! Да ты в уме ли?

Барсучина ты мохнатый, ведь тебе за шестьдесят!»

«Я всегда любил подраться, а в таком великом деле

Буду первым – если хочешь, ставь усы свои в заклад!»

Ну и… в общем, было это года полтора назад.

На позициях аргоннских мы стояли к бошам ближе,

Чем другие – ведь попал я в Иностранный Легион.

От меня в окопе справа был бандюга из Парижа,

Слева янки-пенсильванец – он-то стоил миллион

(Бедолага – через сутки был убит и погребён).

Я бурундука проворней, молодых парней не плоше —

Хоть за годы и дразнили «Старина Мафусаил».

Я в полку стрелок был первый – за полмили кокнул боша;

Удивлялись и хвалили: мол, рекорд установил.

А сперва считали, будто из чесночников я был[24].

Вечерами в круг садились, и я плёл свои побаски

Про холодные просторы и ревущие ветра,

Про оленей большерогих на равнинах Атабаски —

И раскрывши рты, как дети, мне внимала пехтура;

Всех цветов глаза и кожа, всё ловили на ура!

Загибал им про пушнину, сёдла, вёсла и котомки,

Про блужданья по чащобам, где людского духу нет,

Про тюки, мешки и лямки, про попоны и постромки,

А они курили молча, лишь просили: дальше, дед!

Нам мешали гром разрывов и шипение ракет.

Я опять – про рёв лосиный да про рыбные озёра,

Про