100 очерков о Петербурге. Северная столица глазами москвича - Густав Александрович Богуславский

Пожар оказался не только страшным стихийным бедствием, но и важнейшим фактором нравственной и политической жизни столицы. Выявилось взаимное недоверие населения и власти; власть, авторитет которой оказался под угрозой, решила прибегнуть к испытанному средству – подавить угрозу и недоверие страхом. Общественная атмосфера в столице накалялась; напряженность, тревога, панические слухи и подозрительность нагнетались день ото дня. Любопытно, что единственная тогда российская газета «Санктпетербургские ведомости» ни словом не обмолвилась ни о пожарах, ни об их последствиях.

Власти, однако, не только запугивали обывателей угрозами «жестокого казнения», но и проявляли заботу о пострадавших. В указе, изданном через 5 дней после пожара, 17 августа, говорилось: «Всем известно, какое великое разорение от случившегося ныне пожара многим санктпетербургским обывателям приключилось, и принуждены некоторые еще до сего времяни на лугах без всякого прикрытия со всем своим иждивением быть. А протчие здешние обыватели, видя такое их разорение и что много таких, которые домы их внаймы возьмут и обойтиться без того не могут, стали держать великую цену… И дабы те бедные и разоренные люди никакой дальней нужды больше претерпеть не могли и излишних убытков миновали» предписывалось сдавать погорельцам «домы и светлицы» в наем по прежним ценам. Другим указом предписывалось установить «максимум цен» на съестные припасы на рынках города…

Но принимались и иные меры. Указом 18 сентября 1736 года регламентировалась застройка центральной части города: строить предлагалось «порядочно и регулярно», на набережной и главных улицах разрешалось строить только каменные дома («а деревянного строения никакого строить не позволять»), новое «неубогое строение» надлежало вести строго по «красной линии», сами улицы расширить и «пространство дворов» прибавить. Преодолевая тесноту городской застройки, предлагалось улицы «прямизною исправлять», а течение Мойки, «чищенье» которой велось в это время, надлежало выпрямить, избавив от углов и поворотов.

Так, постепенно, под впечатлением трагических «пожарных случаев», формировалась идея регулирования застройки Петербурга, совершался подступ к утверждению градостроительной стратегии молодой столицы.

Одновременно усиливались и меры полицейского надзора: строгий учет населения с целью выявления «неблагонадежных»; обязательность пожарных колодцев в каждом дворе, введение «крепких караулов» с непрерывным патрулированием по улицам («особливо ночным временем»). «Необходимо нужно и потребно, – говорилось в указе, – о том попечение иметь, как оному разорительному распространению таких пожаров и всяким при том опасаемым злодействам, безбожным зажиганиям и прочим беспорядкам предупреждать»…

Наступил 1737 год. В летописях российской истории он отмечен страшным московским пожаром 29 мая и «серией» петербургских пожаров в конце июня – начале июля.

24 июня огонь выжег «Греческую слободу» между Мойкой и Миллионной – несколько сотен домов до Зеленого моста на пересечении Мойки «Большой прешпективой» (будущим Невским); следующие два дня этот «первой большой пожар» продолжался. 27 и 28 июня пылали дворы на левом берегу Мойки. Сильный ветер разносил пламя, а среди населения росли тревога паника, страх.

1 июня состоялось распоряжение о сносе в пятидневный срок всех деревянных строений от Красного канала (по краю Марсова поля) до Зеленого моста – по набережной Мойки и по Миллионной и «Немецкой каменной» улицам. И в тот же день в Миллионной разразился новый пожар. Огонь угрожал Зимнему дому. Около 500 жертв. Пятидневный срок, установленный для сноса деревянного строения в этой части города, истек 6 июля. И именно в этот день, в среду, разразился самый страшный пожар.

Потом говорили, что очаг возгорания был в доме Линяева на берегу Красного канала, рядом с дворцом Елизаветы Петровны: будто бы на чердаке хранились горючие материалы. Позднее возникла другая, официальная версия: пожар де возник совсем в другой части Адмиралтейского острова, на Большой Морской близ Синего моста и был делом рук злоумышленников-поджигателей.

Пожар 1737 года

Будто бы два человека, крестьяне Пётр Петров, прозванный «водолазом», и Владимир Перфильев, напившись пьяны и проигравшись «в зернь», решили учинить поджог и во время пожара «из чужих имений себе прибыток получить», то есть пограбить. Пётр Петров будто бы купил порох и льняной фитиль(!), и 6 июля злоумышленники устроили поджог. «Солдатская женка» Стефаниха Козлова, сожительница Перфильева, будто бы знала об этом замысле, но не донесла, тоже рассчитывая на «краденые пожитки».

Пожар был страшным, более опустошительным, чем все предыдущие. Из почти 700 дворов на территории, охваченной огнем, сгорело 520. Около тысячи человеческих жертв…

И стало ясно, что для спасения столицы от этой огненной эпидемии нужны не частные меры, а решительные действия. И правительство нашло в себе силы их предпринять. Уже через два дня, 9 июля, в субботу, состоялся указ о создании Комиссии о Санкт-Петербургском строении и о составлении точного плана столицы и проектов ее застройки. В тот же день – указ о составлении точных списков всем «погорелым» адмиралтейским служителям «начав от мастеров даже до последнего чина… для расположения к отводу им под дворовое строение мест»; 13 августа принимается решение о выплате им авансом денежного жалованья «для дворового строения в зачет». Для размещения «морских служителей» решено строить новый каменный «Морской полковой двор – для лутчей безопасности и большего проку». Регламентировалась также застройка «на погорелых местах» каменных домов в один, два и три этажа. Несколько месяцев спустя, в марте 1738 года, именным указом будет повелено «для опасности от пожара домы в Санкт-Петербурге крыть железом или черепицею», а балконы у домов делать только каменные.

Всего в 1737 году издано 19 указов, касающихся предохранения столицы от пожарной опасности. Боковые («брандмауэрные») стены каменных домов должны были на аршин возвышаться над уровнем кровли: предписывалось строжайшее наблюдение за состоянием пожарных прудов и колодцев во дворах, за состоянием печей и труб.

На особом месте среди этих указов – указ от 30 сентября 1737 года. Сообщая, что по строгому розыску в Тайной канцелярии выявлены злодеи-поджигатели, что они сознались в совершенном преступлении, указ этот, который следовало широко растиражировать (и даже читать во всех церквах после воскресных и праздничных служб), извещал, что изобличенные поджигатели Пётр Петров и Володимир Перфильев казнены – «на том же месте, где пожар учинили, сожжены», а Стефанихе Козловой «отсечена голова»… Вряд ли так было на самом деле: слишком уж страшным средневековьем это отдает. Скорее сообщение это было «пиаровой» акцией, рассчитанной на устрашение: да и поджоги как главная причина серии страшных пожаров не были, вероятно, доказаны…

Но пожары, испепелявшие центр Петербурга, прекратились. Они остались страшными страницами в летописях истории города. Но с ними связаны и крупные для Невской столицы последствия: меры и способы, способствовавшие быстрому росту Петербурга, его превращению в подлинную столицу России и признанию его европейской роли и значения.

Комиссия о Санкт-Петербургском строении

…Генерально иметь обо всем том разсуждение, что к лутчему, безопасному