Камчатка-блюз - Игорь Мальцев

Где мой верный вертолет и пилот Самарский, А вокруг пурга-пурга, не видно ни фига…

Почему тюрьма? Ну в общем любой командир – будь то обычного судна или воздушного, если он конечно, работает, а не сидит и ждет пенсии – ходит под статьей. Потому как любое судно – источник опасности, в том числе и для собственного экипажа. Петрович залетел во время посадки в полуоборудованном месте. Там была дощатая площадка, и инженер, в соответствии с инструкцией, выскочил посмотреть, как встает машина. А потом под одним шасси проломилась доска, вертолет накренился, и винт убил инженера. Естественно, за все отвечает КВС. И Петровича повели за преступную халатность. Но это не помешало ему стать легендой. И дело не в том, что он мог колесом тяжелого вертолета под аплодисменты публики закрыть открытый спичечный коробок, поставленный на попа. Это просто трюкачество, отражающее фантастическое владение техникой. Но в жизни-то его любили за то, что он постоянно спасал людей. Пробивался туда, куда невозможно пробиться, чтобы вытащить попавших в беду геологов, вулканологов и всех остальных. Про это вам расскажет буквально каждый, кто в те годы занимался делом, работал, оказывался на точках, где если что – одна надежда на вертолет. А если все совсем плохо – то надежда на вполне определенный вертолет в руках совершенно определенного пилота. И естественно, когда люди сталкиваются с величием, то у каждого в запасе есть история своего прикосновения к величию. Личная история. Из которой потом складывается общественное уважение и общественный же миф. И в этом нет ничего предосудительного – наоборот. Такие люди должны оставаться в так называемой народной памяти.

А еще Петрович был гением пиара и маркетинга. Мы просто слов таких не знали. Он прекрасно понимал, что нужно дружить с журналистами и подкидывать им истории, а главное – завлекать в истории, чтобы журналисты потом были ему благодарны по-человечески и не забывали профессионально.

Если уж тут речь зашла о личных историях, то лучшее в работе газетчиком было проснуться от звонка Петровича: «Давай, просыпайся, тут геологи летят в Мильково, поехали с нами». Это значит, что надо срочно кидаться в такси и ехать до Халактырского аэродрома, где и стояли вертолеты. Люди в однообразной одежде с мешками уже сидят в машине, ты, как дурак, запыхавшись прибегаешь последним. Но ни у кого – в том числе у заказчика – нет никаких вопросов к командиру. Какого черта он сажает какого-то перца, которого нет ни в каких документах. Потому что знает: если Петрович сажает – значит надо.

А Петрович знал, что я боюсь летать – ну утомили меня эти бесконечные полеты в отпуск на этом жутковатом Ил–18, который проседает в яме на пару километров. И он меня лечил. Довольно просто. «Садись на место инженера (это между пилотами чуть сзади) – смотри, ничего страшного, взлетаем по-самолетному». Это значит, что он разгоняется по полосе, как самолет, и начинает подниматься, опустив нос. Это, кстати, сильно экономит ресурс мощности двигателя по сравнению с вертикальным взлетом. Но главное: сидеть в салоне и трястись это одно, а сидеть и трястись, но с панорамой в блистере перед глазами – совсем другое. Тут ты уже перестаешь быть объектом и вырастаешь до субъектности. И забываешь об инстинктах и страхах.

И вот мы набираем высоту. Отсюда совсем по-другому выглядят домашние вулканы. Мы берем курс на Мильково – в сторонах света и картах я все-таки разбираюсь. Идем. Чайник сидит открыв рот, как все круто. Потому что место, где ты живешь, надо обязательно видеть или с воды, или с неба – тогда ты вообще начинаешь хоть что-то понимать об этих местах. Вот возьмите тот же самый Ленинград – с реки или канала это совсем другой город. Или потом с крыши посмотреть или с Исаакия. И тут Петрович говорит: «Сейчас я тебе покажу заброшенный город». И фигак с курса влево – какое там Мильково. При этом заказчик, старший у геологов, понимает, что все как-то меняется по ходу дела, но молчит, вопросов не задает. Потому что в курсе – если Самарский чего решил, он знает, что делает. И мы пилим лишние полчаса к какой-то горе, которую еще не видно даже с неба.

Он идет к горе с востока (уж откуда солнце встает, я в курсе) и, как пишут пошляки и журналисты, «в лучах солнца перед нами предстает». Черт-черт-черт. Никто мне не говорил, что когда-то тут был город, вырезанный из камня. Что-то среднее между ацтекскими постройками имени Кортеса-убийцы и Пальмирой, то есть Сирией, то есть почти Дамаск – Дамаст – Камка – Камча.

Это же бомба, сенсация, археологическая наука несостоятельна, как кибернетика – продажная девка империализма. А у Петровича лицо хитрое-хитрое. Вообще-то оно всегда у него было с прищуром и улыбочкой (типа мы люди простые, но знаем пару штуковин). И пока чайник-журналист сидит с открытым ртом, и видит этот оставленный всеми мертвый город, и думает, как теперь с этим знанием жить дальше, Петрович отправляет машину в левый вираж и обходит город, вырезанный в горе. Меняется солнечное освещение, и вдруг город пропадает. Исчезает. Как Эльдорадо с Монтесумой и его листьями коки. И на этом месте остаются просто каменные отроги, ущелья, столбы и ничего больше. Это все иллюзия. Игра природного антиразума. Но выглядело так реально. Петрович смеется – он счастлив. Удивительное, кстати, качество у этого человека – радоваться за других. Вот когда иногда люди говорят: «А ты читал новый бестселлер Сёрена Киркегарда „Страх и трепет“? Нет? Ну я тебе просто завидую, у тебя все только впереди» – то они совсем не рады за тебя. Это они просто выпендриваются. А вот Петрович реально радовался – ух, какую штуку показал парню. Теперь у него еще долго будут квадратные глаза. И опять смеется. Такое мироощущение дается иногда людям, которые умеют делать очень тяжелую работу без привлечения внимания окружающих. Например, сажать вертолет на палубу плавбазы, которая не приспособлена для посадки ни вертолета, ни дирижабля, ни воздушного шарика. Но надо вытащить тяжелобольного. Это нереальная задача, опять-таки попахивающая или тюрьмой, или летным происшествием. Но для этого и был даден Петрович этому полуострову и его людям.

Но Самарский не останавливался в своей перевоспитательной работе, он приступил ко второй фазе – отучить чайника бояться