Камчатка-блюз - Игорь Мальцев

Это был наш новый ведущий антиалкогольной рубрики. Страна решила всерьез бороться с алкоголизмом.

Оказывается, на эту борьбу Ольга Ивановна призвала самого настоящего психиатра – Олега Эммануиловича Соловья, который, конечно, не был никаким Соловьем, а был Фишером. Я-то был в курсе, потому что знал его родного брата – потрясающего советского трубача Фишера. Он был глубоко в теме алкоголизма и поэтому находил доходчивые слова на газетной полосе. Правда, социальную причину алкоголизма он старательно обходил. Потому что был он полковником внутренних войск. То есть психиатром на женской зоне. И это само по себе предмет литературы. Или идея для сериала. Он сидел в своем кабинете на зоне, и над ним нависал портрет Фройда, исполненный в духе немецкого экспрессионизма. Это у него называлось «творчество заключенных». То, что это был портрет именно Фройда, местное начальство не волновало вовсе, потому что оно, начальство, не знало, что после раннего увлечения советской власти идеями Фройда он впал в идеологическую немилость. Ну, висит какой-то доктор и висит. Может, это Сеченов или сам Тимирязев – кого волнует.

Полковник внутренних войск Соловей открыл мне большой и душный мир фрейдизма и юнгианства. А на плацу маршировали на работы девушки-зечки, и при виде большого и красивого Соловья начинали петь марш «Соловей, Соловей, мы хотим с тобой е…». Как это синхронизировало маршировку, я не понял. По-моему, одна сильная доля была совершенно лишней.

Однажды он принес в редакцию тяжеленные тома Тбилисского психиатрического конгресса – 1980. Именно там робко начали реабилитировать Фройда и его учение. Увлекательное чтение – я эти тома потом с собой таскал по разным квартирам и городам.

А Олег Соловей умер довольно молодым, и на одного собеседника стало меньше. Если бы у меня было право кому-то давать какие-то советы, то я бы посоветовал ценить людей, которые делают вас умней. Но кто я такой, чтобы давать советы. Я же вам не коуч по курсу саморазвития и привлечению чужих финансов. Уход каждого – дыра в душе.

Потом, спустя годы, его фигура начала рифмоваться для меня с Довлатовым. Наверное, потому что был он большой, служил на зоне, был евреем и любил писать всякую херню про алкоголизм, имея в виду прежде всего свой. Но все-таки Олег был полковником и гораздо более образованным человеком. И да – я не люблю Довлатова (ой, только не падайте в обморок там, на улице Рубинштейна, можно головкой удариться). Именно потому что я работал в «Камчатском комсомольце» и знавал авторов из других газет, в том числе городских и районных газет по всему Северу. И я вам скажу, что авторов уровня Довлатова и гораздо круче там можно было найти в количествах. Просто раздутая вполне определенными кругами фигура Довлатова была кому-то важна и удобна.

Но мы же можем отличить реальную литературу от литературного кружка при районной газете. Пока еще. В «Камчатском комсомольце» был очень интересный литератор, которому пришлось работать журналистом, – Владимир Ткаченко. Он заканчивал литинститут, и это, конечно, печать на всю жизнь. Но в институте, в общаге, он жил в одной комнате с Николаем Рубцовым, и это тоже отложило отпечаток на его подход к языку. Рубцов-то тоже был наш, северный. И работал на архангельском траловом флоте «Севрыба». Да и похоронен на русском Севере в Вологде. Как известно, его убила какая-то безумная баба-поэтесса.

Володя Ткаченко в журналистике был не очень: от работы в рамках «столько-то строк к 17:00» люди с литературным дарованием впадают в ступор и выдают какую-то банальщину. Но стоило ему начать писать какие-нибудь очерки, все сразу становилось на свои места. То, что он писал, можно было бы издавать и в виде рассказов. Но по правилам жанра это газетные очерки, которые живут один день.

Володя однажды собрался на работу, попытался сесть в вечно переполненный автобус, но какая-то безумная баба вытолкнула его из двери, и он просто ударился затылком о парапет. Дальнейшая жизнь его была попыткой выйти из состояния овоща. Как автор он погиб раньше, чем умер. И судьба Ткаченко срифмовалась с судьбой его большого приятеля – Рубцова.

Проблемные люди эти поэты.

Тем временем Леха Лысиков все больше занимался личным творчеством и писал собственные песни. Все больше и все лучше.

Все не так, как мне мечталось.

Мир зависит от нуля.

Вон, презрев свою усталость,

Разогнулись кренделя.

Расквадратилась рубаха,

Растельняшилась душа,

Р-раз… и голова под плаху

Покатилась не дыша.

Мерно тикает будильник,

Распускаются дубы,

А я в награду подзатыльник

Получаю от судьбы.

Грубо, тупо, пыль, дорога,

Крест, цветочки, холод, зной,

Право, лево… Но ей-богу,

Я не знаю, что со мной.

Естественно, Коля «Кыла» Борисов предложил ему идти с ним играть в ресторан. Все как раньше: Коля – Пол с басом, Леха – Джон с гитарой. Потому что у кого бас, тот, по мнению Коли, и рулит бэндом. Но буквально после нескольких недель работы в ресторане Леха сказал: «Я не хочу, чтобы под мои песни люди жевали за столиками».

Николай говорит теперь: «Лысиков очень серьезно относился к своим песням, и это можно понять. Просто все направление его творчества не было заточено на потребительство».

Леха был хорошим, собранным рок-гитаристом. Правда, он обычно избегал импровизаций – всегда играл ровно: как придумал, так и играл. Кстати, тоже известный и уважаемый подход. Например, покажите нам импровизации на концертных выступлениях у Джорджа – все то время, пока они выступали всей группой. Их нет. Но делает ли это Джорджа менее великим музыкантом? Нет. И Леша вырос на этих примерах. Никогда не слышал от него, чтобы он разбирал безумные импровизации Пейджа или даже как-то его оценивал. Нет. Скорей, Beatles, Creedence Clearwater Revival, никаких Doors. Зато я начал его ловить в какой-то момент на влияниях со стороны ранних Dire Straits, то есть Нопфлера. Это всё как раз очень собранные группы. В их недолгих песнях как бы совершенно органично не оставалось пространства для распространенных импровизаций. А может, Леша стремился к математической точности – трех курсов математического факультета на это ему должно было хватить. Ну и столько же лет методики преподавания. Это дисциплинирует. С этой точки зрения оценивать то, что играет Пейдж живьем