Камчатка-блюз - Игорь Мальцев

на концерте в Альберт-Холле, когда он выворачивает свои классические соло наизнанку и, кажется, ходит по краю лажи, становится затруднительно. Хотя почему «по краю». Сам Пейдж рассказывал, сколько у него там было лажи во время концертов Song Remain The Same.

И когда Юра Лоза говорит, что Пейдж лажает, а люди смеются над Юрой – это глупые люди, которые ничего не понимают в музыке. Потому что лажают все.

Есть еще два важных музыкальных постулата: «репетирует тот, кто играть не умеет» и «новые песни пишет тот, у кого старые плохие». Но это просто вам в копилку знаний.

Именно в то время «официальная эстрада» начала делать попытки выйти из того чудовищного тупика, в котором она оказалась, и зазвучал «Плот» группы «Интеграл». Естественно, все местные музыканты внимательно начали слушать все, что выходило у Юрия Лозы. Он стал влиятельным автором. Мне, правда, всегда слышались в «Плоту» отголоски группы Styx – Boat on the River (1979), но я никогда этого не говорю Юрию Эдуардовичу – мало ли что, это все так субъективно. Но что любопытно – его часто причисляют к исполнителям бард-рока.

В ресторанах «Плот» заменил «Ах, Одессу» – уже хорошо: англосаксонская традиция шла на смену клезмеру и фрейлахсу. Хотя так и не дошла. Все-таки если музыка, как советская, формируется песенками типа «Крутится, вертится шар голубой» (в титрах – народная, на деле – американец Шолом Секунда), то это в крови навсегда. Кстати, ресторанные хиты, которые шли сразу за «Эх, Одессой» – это «Москва Златоглавая» и «В Кейптаунском порту». Обе – тот же Шолом Секунда. Первая в оригинале Meine Yddische Madchen, а вторая Bei Mir Bistu Shein, то есть «Нет тебя прекрасней». Но вот что странно: «В Кейптаунском порту» не была ресторанным хитом. Ее исполняли те самые барды, которые бардят.

Не желая играть перед жующей публикой, устав играть чужие песни по крохотным сельским клубам и наработав собственный репертуар, Лысиков начал смотреть в сторону «бардовской песни» как жанра, который технически компактен и ориентирован на аудиторию любого размера – от кухни до фестивальной сцены. Он начал внимательно изучать «классиков жанра» – естественно, по большей части в архиве Сталины Соломоновны. По-моему, мы даже вместе с ним ходили к ней слушать пленки. Почему нельзя было просто переписать? Ну, все-таки, архив – это не совсем студия звукозаписи. Кроме очевидных Высоцкого, Галича и Визбора, которых слушали и в секретной части моих родителей, и вообще везде – это была уже очевидная попса псевдо-андеграунда, – слушали Городницкого, Берковского и Кукина, что было уже интересней.

Если бы тогда существовали альтернативные каналы информации типа интернета, у «подпольных бардов» типа Высоцкого, Галича и Визбора было бы гораздо меньше внимания и слушателей. Хотя бы потому, что они были абсолютно встроенными, успешными и богатыми бенефициарами советской системы. Но публика не была особо в курсе гонораров какого-нибудь Галича за сценарии советских фильмов – камчатские рыбаки столько за полгода тяжелейшего труда не зарабатывали. И не заработают никогда.

С Высоцким картина была более логичной, особенно после того, как мы ходили по три раза смотреть фильм «Вертикаль» и слышали рассказы про гениальные спектакли на Таганке.

И потихоньку стихли споры типа «да ты что – послушай, Высоцкий точно сидел в лагерях!». А про то, насколько была интегрирована в советскую систему всяческая окуджава – только романы писать.

Но это мое личное неприятие убогих выразительных средств этого жанра и присущего ему сектантства. Но Леша увидел главное – вариант разговора со зрителем практически глаза в глаза. Понятно, что Лешу с его рок-н-рольной практикой и общим перфекционизмом ломали все эти ненастроенные гитары, бормотание мимо нот, три аккорда «доминанта-субдоминанта-тоника» – но он понимал, что и тут можно что-то сделать. Тем более у него уже была новая девушка-брюнетка с гитарой. И это была не рок-н-рольная гитара. И вокруг него сразу сложилась особенная атмосфера «самодеятельной песни». Ах, да, «авторской». Термин «авторская песня» крайне фальшивый, потому что авторское буквально все, кроме того, авторство чего невозможно установить и оно уже «народное».

Хорошо быть фокстерьером, ну, борзой или овчаркой.

Танцевать болонкой можно под столом.

Таксой, пуделем, к примеру, вечерком гулять по парку,

А дворнягой, извините, – тяжело!

Вот тут, скажем, уже слышатся образы поэтессы Юнны Мориц, на чьих текстах сделали себе имя «барды» Никитины. Про собаку, которая бывает кусачей. Как бы детская песенка.

Вообще, советская власть благосклонно отнеслась к студенческой художественной инициативе – петь свои собственные песенки. Когда студенческая инициатива стала оформляться в клубы самодеятельной песни (КСП), начались напряги – потому что они были неподконтрольной инициативой, и это все совпало с появлением термина «отказник». А клиентелла… м-м-м-м… как бы, была социально близкой.

Удручало, конечно и то, что форматов в их творчестве было всего три – что-то типа скерцо в истинном значении слова, иногда маскирующаяся детской песенкой, потом социалочка эзоповым языком, и наконец, романтические заклинания «милая-моя-солнышко-лесное», призванные скрыть беспредельный промискуитет данной страты.

Поэтому Лысиков остановился на мелодизме (где это возможно), и если уж трехаккордная классика, то с хорошо настроенной гитарой, а главное – тексты прямого действия и прямого же нарратива. На Лешины песни можно снимать видео: внутри каждого текста уже написана вся история. Очень кинематографичный и образный подход к словам. Без рок-н-рольного сюрреализма и символов, но и без эзопова языка. Эзопов тут давно уже нет, нечего и пыжиться.

Сюрреалистичные тексты в русский рок пришли с Толей Гуницким. Их озвучивала группа «Аквариум». Если вы думаете, что самые лучшие, ранние песни группы – это БГ[3], вы глубоко ошибаетесь. Магнитоальбом «Треугольник» – это тексты Гуницкого. «Я покоряю города истошным воплем идиота, мне нравится моя работа – гори-гори моя звезда». В кабинет «Камчатского комсомольца» бобину принесли два моих практиканта из Владивостокского университета. Наверное, я их чему-то учил, конечно, но тут они начали учить меня самого. Услышав что-то, что совсем не «Машина времени», я навострил уши – кто такие, что за группа, какая хорошая грамотная дичь в стиле обэриутов – самое то для рок-н-ролла, если он хочет называться русским рок-н-роллом. Сережа Малый с Димой Мотовиловым – так звали практикантов – гордо рассказали, что за группа и кто там лидер. Достаточно было одного звонка в Ленинград, чтобы найти людей, которые организовали мне встречу с лидером для интервью. Заодно и к бабушке съездил. Интервью вышло на странице «Фонографа», и это было первое интервью с «Аквариумом» в официальной советской