Лесной Дозор 3 - Александр Вольт

привозной ветчины валялись вперемешку с пожеванными обертками от сыра. Чуть ниже, в узком пластиковом лотке, белели растоптанные скорлупки от яиц, а липкий желток растекся по стеклу желтой лужей и уже начал подсыхать по краям. Пустой бумажный пакет из-под молока сиротливо завалился на бок, смятый в гармошку. Рядом стояла перевернутая, но идеально вылизанная до блеска глиняная миска от каши.

Видал я такие картины в прошлой жизни. Один в один разоренный медведем лабаз, только в миниатюре. Шатун по осени точно так же потрошит охотничьи припасы. Рвет упаковку в лоскуты, выедает все жирное и сладкое, а крупу с солью брезгливо раскидывает по округе.

Внутри холодильной камеры царил полнейший хаос. Все мясное, белковое и жирное было уничтожено подчистую. Овощи вроде морковки, капустных листов и каких-то эльфийских корешков жались по углам ящиков, нетронутые. Иномирный желудок зеленью явно побрезговал, отдав предпочтение тяжелым калориям.

А на самой нижней полке, уютно свернувшись на оторванном куске пергаментной бумаги, спал виновник торжества.

У-ук лежал на спине, раскинув задние лапки в стороны. Пузо его оттопыривалось так сильно, что казалось, сейчас лопнет, кожа под редким мехом натянулась до предела. Дыхание вырывалось из приоткрытого розового рта с сытым присвистом. В правой лапке мелкий паразит крепко прижимал к груди наполовину сгрызенную палку колбасы.

Одного я в толк взять не мог. Как этот пузырь ухитрился прикрыть за собой дверцу изнутри? За полку потянул, что ли? Или она под собственным весом закрылась?

Выходило так, что лапками он работает не хуже, чем зубами. Умный растет паразит. От этой мысли мне сделалось разом и тепло, и тревожно. Дитя, которое само открывает и закрывает двери, никаким запором в доме уже не удержишь.

Я шумно выдохнул и крепче взялся за дверцу. Мы переворачивали стеллажи, задыхались от пыли, надрывали спины, двигая тяжелые ящики. Я успел мысленно поседеть, рисуя в голове картины как У-ук куда-нибудь вновь телепортировался и сейчас устраивает кровавую баню.

А этот мохнатый пылесос просто нашел самое прохладное и сытное место в доме, ухитрился закрыть за собой дверцу и устроил пир на весь мир.

Разглядывал я его раздутое брюхо и по стариковской привычке уже прикидывал заботы наперед. Телята в деревне от такой жадности заворот кишок наживали, дело нешуточное. Лечилка моя, правда, все еще была на перезарядке, но дышал мелкий ровно, безо всякой натуги. Пронесет, пожалуй. В обоих смыслах этого слова.

— Наира, — обратился я к эльфийке, стараясь говорить ровно, дабы не спугнуть ребенка.

— М? Что такое? — глухо отозвалась эльфийка, не поднимая головы от стола.

— А ты в холодильник заглядывала? — я переступил с ноги на ногу, разминая затекшие ступни.

— Ну да. Если ты хочешь что-то приготовить, то там все есть, — отмахнулась она, продолжая упираться лбом в столешницу. Пальцы ее вяло скользнули по пластику.

Я почесал жесткую щетину на подбородке, скосив глаза на спящий пузатый комок. Живот малыша мерно вздымался, поднимая и опуская надкусанную колбасную палку.

— Думаю, ты ошибаешься. Теперь у тебя там ничего нет.

— В СМЫСЛЕ? — она оторвала голову от стола и мгновенно поднялась.

Стул с громким скрипом отлетел назад, и в следующую секунду эльфийка уже оказалась рядом со мной.

За свою жизнь я познал одну из непреложных истин.

Женщина страшна в гневе. Уж я насмотрелся на семейные скандалы в деревне, когда жены встречали загулявших мужей у калитки с поленом наперевес, и глаза их метали молнии.

А женщина, которая очень сильно перенервничала, извела себя чувством вины, выплакала все глаза и чуть ли не выдрала себе все волосы от паники, будет пострашнее разъяренного медведя по весне.

Миша бы точно уступил ей дорогу и забился обратно в берлогу.

Я повернул голову и увидел, как у Наиры дернулось нижнее веко.

Один раз.

Другой.

Бледность на ее лице мгновенно сменилась пунцовым румянцем. Она смотрела на пустые обертки, на растоптанные яйца и на спящую наглую мохнатую морду. Глаза ее расширились, а губы сжались так плотно, что побелели. Я не преувеличу, если скажу, что над головой эльфийки стали сгущаться грозовые тучи.

Съедавшая эльфийку вина испарилась во мгновение ока, и теперь она была готова рвать и метать.

Оно и понятно. Пока дитя числилось пропавшим, оно было бедной сироткой и светом в окошке. А как нашлось целехоньким в обнимку с колбасой посреди разгромленных припасов, так разом переквалифицировалось во вредителя. Я и сам ощущал в груди похожий переворот. Облегчение во мне толкалось локтями с желанием растянуть засранца поперек кровати и как следует отходить розгами.

Ну или на крайняк в угол на горох поставить.

— Егор, — процедила она сквозь стиснутые зубы.

— Да, — ответил я абсолютно спокойно, не дрогнув ни единой мышцей на лице.

— Я его убью.

Она сжала кулаки с такой силой, что костяшки пальцев хрустнули. Дыхание ее стало глубоким и резким.

— Ненада… — протянул я, аккуратно смещаясь в сторону и прикрывая собой нижнюю полку.

Я перегородил ей вид. Резких жестов в такие минуты делать нельзя, и упаси боже улыбнуться.

— Убью, клянусь, — прошипела эльфийка, делая полшага вперед. Мышцы на голых руках напряглись, обретя привлекательный моему глазу рельеф.

— Остановись, подумай, — я мягко, но твердо перехватил ее за окаменевшие предплечья. — Дитя неразумное. Голодное было. Мы сами виноваты, что сильно задержались.

— Он сожрал. Весь. МОЙ. ХОЛОДИЛЬНИК, — рявкнула она на весь бункер, сорвавшись на оглушительный крик.

От этого звука даже я невольно вздрогнул, а уж У-ук на нижней полке и подавно. Мохнатый живот колыхнулся. Малыш громко икнул, дернул розовыми ушами и медленно открыл заспанные глаза. Он непонимающе заморгал, жмурясь от резкого света желтоватой лампочки, и шумно потянул носом воздух.

— О, бесшерстный… — промямлил он заплетающимся сонным голосом, едва ворочая языком. Мутный взгляд сфокусировался на моем лице. — Ты вернулся… Ик!

Он снова икнул, обдав пространство ароматом пережеванного мяса и сыра.

— А я тут… колбасу нашел, — добавил он сипло.

Он помахал недоеденным куском в воздухе, хвастаясь трофеем, тяжело вздохнул и, не дожидаясь ответа, начал проваливаться обратно в сытый сон. Голова его откинулась на пергаментную бумагу, глаза закрылись.

Совести в этих карих глазищах не набралось бы и на наперсток. Ни тебе виновато опущенных ушей, ни прижатого хвостика. Нашел колбасу, доложил об успехе и отбыл досыпать с чувством выполненного долга. Игорек у деда с бабкой в деревне в детские годы хотя бы на чердак прятался, когда варенье таскал.

Наира стояла рядом, сверля пузатый комок уничтожающим взглядом. Грудная клетка ее ходила ходуном.

— Что он сказал? — спросила Наира глухо, не отрывая глаз от спящего вредителя.