Лесной Дозор 3 - Александр Вольт

На снегу под самым дуплом валялись три маленьких рыжих тельца. Вернее будет сказать растерзанные клочья меха, переломанные косточки и куски мяса. На ослепительно белом насте расплывались густые, уже начавшие замерзать красные пятна. Кора березы тоже несла на себе следы бойни. Самой сумасшедшей белки нигде поблизости не наблюдалось.

Своих порвала. Соседей по дуплу, а может, и собственный выводок — у белок по зиме родня держится кучно. Здоровый зверь на такое не способен ни при каком голоде. У больного же в выеденной хворью башке не остается ни родни, ни страха, ни памяти. Одна голая злоба.

Я тяжело вздохнул, выпустив изо рта струю пара. Вчерашний диагноз подтвердился окончательно и бесповоротно.

Не нравилось мне исполнять роль палача в лесу. Ох как не нравилось. Но без этого никуда, и в прошлой жизни рука делала эту работу, хоть поганый осадок на душе оседал потом неделями. Но ничего, переживу и нынче. На то и егерь в лесу, чтобы закрывать подобные вопросы.

А вопрос предстоял следующий: придется устранить разносчика заразы, покуда больная рыжая тварь не перекусала кого-нибудь покрупнее и не запустила цепную реакцию по всей тайге. Иначе вымрут все, от прыгунов до реликтов.

Сфокусировав взгляд на истоптанном, окровавленном сугробе, я мысленно потянулся к пассивному навыку следопыта, и в метре от залитого кровью места загорелась яркая вереница крошечных отпечатков лап.

Следы шли неровно, рывками уходя в сторону колючего кустарника. Зверек явно волочил задние лапы, метался из стороны в сторону, подгоняемый пожирающим мозг вирусом.

Напоследок я напомнил себе главное правило этой охоты. Бешеную мелочь нельзя подпускать к телу на прыжок. Зубы у белки как шило, перчатку прошьют насквозь, а у меня под бинтом и так содранные костяшки. Работать следовало издали, и никакого геройства.

Я поправил съехавшую на затылок шапку, перехватил оружие поудобнее, прижимая пластиковое цевье к груди, и уверенно шагнул вперед, впившись глазами в следы.

* * *

Глубоко под вывернутыми корнями старой сосны царил густой полумрак. Сюда почти не пробивался морозный ветер, блуждающий над снежными заносами. Земляная подстилка из трухи и слежавшегося мха надежно хранила остатки тепла. Миша ворочался с боку на бок, раз за разом сминая сухой лапник.

Изгвазданный давеча бок, когда он сидел в красном снегу подле мертвого Василя и горевал, по вековечной привычке шатун перед сном вычистил языком. Сроду от этой науки вреда никакому зверю не случалось.

Медведь потерся лобастой мордой о вытянутые когти, силясь прогнать накатившую лихорадочную одурь. Глаза слипались. Голова наливалась тяжестью, шея отказывалась держать тяжелый череп.

Подивился Миша только одному. С той поры как рогатый разорил его старую берлогу, сон к нему неделями шел худо и урывками. А тут навалился разом так, что сил нет терпеть. Ну и славно, успел помыслить шатун. Отосплюсь наконец за все свои маеты.

Сон окончательно сморил его.

Только снилось шатуну совсем не то, что полагается видеть порядочному медведю. Сытные медовые колоды, ручьи с прыгающим лососем и прогретые солнцем малинники остались в другой, здоровой жизни.

Во сне на медведя навалилась багровая мгла. Она текла со всех сторон плотными липкими волнами, обволакивая морду горячей жижей. Воздух сделался раскаленным, он обжигал легкие при каждом судорожном вдохе. Миша отчаянно перебирал задними лапами, силясь вырваться из этой страшной трясины. В ушах стоял непрерывный и пульсирующий гул.

Гул этот мерно рос, превращаясь в раскатистый, пробирающий до самых костей рев.

Дурной жар расползался по широким венам медведя. Мышцы на загривке сводило судорогой. Внутри черепной коробки колотился невидимый молот, отбивая такт прямо по натянутым нервам. Язык распух, намертво прилипнув к сухому нёбу. Чудовищная жажда скрутила внутренности. Шатун рванулся вперед, оскалив пожелтевшие клыки на красную мглу, и издал ответный рык, полный звериной ярости.

Миша резко распахнул глаза.

Мохнатая грудина активно вздымалась и опускалась. Длинные когти впились в мерзлую землю подстилки.

Медведь шумно выдохнул, с трудом разжимая сведенные челюсти. В пасти пересохло. Шатун медленно поднял голову, стряхнул с круглых ушей налипшую сухую хвою и грузно поднялся на все четыре лапы. Шкура на спине стояла дыбом, не желая укладываться.

— Уф, ну и экая околесица приснилася, — пробасил зверь, потирая зудящую морду о шершавый корень над головой. — Надобно пойти до ручья воды попить, горло промочить, а то ажник дерет все нутро.

Он протиснулся сквозь узкий земляной лаз наружу, вывалившись в синие лесные сумерки. Мороз обязан был остудить разгоряченную шкуру да принести облегчение. Стужа обычно бодрила, выгоняя любую сонную одурь из головы.

Но сегодня зимний ветер не брал гигантского шатуна.

Миша побрел по знакомой тропе, грузно переваливаясь с лапы на лапу. Впереди, за колючими кустами ольшаника, уже слышалось звонкое журчание не замерзающего по зиме ручья.

Дорогой ему некстати вспомнился егерюшка. Как тот прикрикнул на тракте, чтоб не совал морду к мертвому Василю. Хворь, дескать, через слюну перескакивает. Миша тогда честно оттер нос лапой о снег и думать про то забыл. А теперь думка эта воротилась и заскреблась под черепом, навроде мыши в гнилом дупле. Шатун сердито фыркнул на всю просеку и погнал ее прочь. Отродясь медведи не хворали.

Блохи не в счет.

Шаг реликта внезапно замедлился.

Журчание падающей на камни воды вдруг резануло по ушам. Звук показался медведю резким, царапающим, вызывающим противную лихорадочную дрожь вдоль хребта. Миша недовольно помотал башкой, отгоняя странное наваждение, и упрямо двинулся дальше, раздвигая широкой грудью голые ветви кустарника.

Он вышел на обледенелый пологий берег. Черная вода проворно бежала между покрытых густым инеем валунов, закручиваясь в крошечные воронки. Жажда терзала гортань медведя, требуя немедленно сделать глоток. Шатун сделал осторожный шаг к кромке льда, нависая над бурлящим руслом.

Оставалось лишь опустить морду и зачерпнуть ледяную благодать.

Миша наклонился.

Горло свело чудовищным спазмом, трахея резко сжалась, перекрыв дыхание. Желудок подпрыгнул, тело медведя мгновенно напряглось и застыло.

Медведь дикими глазами уставился на бегущую воду. Прозрачная струя, перекатывающаяся через гладкие камешки, вызывала теперь необъяснимый ужас. Вид ручья колол зрачки, заставлял мощные мышцы шеи каменеть, напрочь отказываясь сгибаться.

— Да шо ж за напасть-то такая… — хрипло выдавил шатун сквозь крепко стиснутые зубы, испуганно отступая на полшага назад от берега.

Стыдоба накатила на него горячей волной, едва не пуще страха. Медведь воды испужался. Расскажи кому в лесу, до самой весны проходу не дадут, засмеют ведь. Миша сердито рыкнул на собственную трусость и приказал себе собраться.

Он снова попытался пересилить непонятную слабость. Силой воли, упрямством древнего лесного хозяина он заставил