Иррациональный модернизм. Неврастеническая история нью-йоркского дада - Амелия Джонс

аспектах идеально соответствовали канонам более мейнстримовой «высокой» культуры Нью-Йорка того времени. Незадолго до «Бала “The Blind Man”», например, француженка Валентина де Сен-Пуант, автор «Манифеста футуристской женщины», собиралась представить публике свою «метахорию», или «сверхтанец» 3 апреля 1917 года в Метрополитен-опере, а чуть раньше, в марте, труппа современного танца Рут Сен-Дени давала на Бродвее свой экзотический балет «Ориентальные состязания»85. Растущая совместимость между богемной и ширпотребной, буржуазной культурами может объяснить ту лёгкость, с которой балы и другие богемные или авангардные действа и нарративы к концу 1910-х годов вливались в туристическую индустрию Гринвич-Виллидж и рекламировались в таких публикациях, как «Путеводитель по Гринвич-Виллидж» (1917) или в других общих туристических путеводителях по городу, советовавших, где можно найти самые лучшие развлечения86. Если вернуться к терминологии Батлер, такая перформативная богемность, заключённая в рамки ходовых городских площадок, отведённых под определённые «культурные» практики, быстро скатывается к самопародии.

Как становится ясно из мемуаров того времени, салон Аренсбергов сам по себе являлся пространством не только для собраний всех, кто так или иначе был причастен к авангардным экспериментам, но и для буйных вечеринок и открытого сексуального флирта (по всем свидетельствам, гетеросексуального толка). Мина Лой так описывала царившую там атмосферу: «под воздействием таинственных коктейлей, магически расширявших границы их вселенной, [у Аренсбергов] эти блистающие остроумием модернисты представали в необычном свете: мужчины, напористо увещевая “современных” женщин, увлекали их в гнёздышки своей опутывающей по рукам и ногам похоти, сокрушая их “назавтра” в сужающихся зрачках своих блуждающих глаз». И не будем забывать об упоминавшихся Габриэль Бюффе-Пикабиа «вакханалиях опьянения и всех остальных эксцессов», в которых Дюшан, вхожий в круг Аренсбергов, принимал активное участие87.

В итоге Гринвич-Виллидж в 1910-x годах была эдаким рассадником сначала спонтанной, а затем – все более расчётливой и коммодифицированной «богемной» деятельности и самоперформанса. Широко известные рассказы о подвигах баронессы, встречающиеся в хрониках «Деревни», призваны поместить её в этот контекст, однако многочисленные трансгрессии – и скитальческое, действительно нищенское существование Эльзы (в отличие от многих представителей богемы, полагавшихся на поддержку семьи или выманенные у туристов доллары), – делают такое включение проблематичным. Иными словами, за ярлыком «эксцентрика», который навешивается на неё под влиянием этих историй, скрывается нечто большее. Несколько конкретных примеров помогут нам прояснить, как пространственные практики баронессы обусловили иррациональные стороны жизни города и его авангардистских течений – и одновременно реагировали на них, – тогда как иные, более коммерциализированные типы богемного поведения в конечном итоге эти аспекты скорее сублимировали.

Баронесса и контекст: авангард в Европе и в Гринвич-Виллидж

Зачем прозябать в рабстве у промышленности, если можно быть сумасшедшим? Альберт Парри,1933

Баронесса Эльза фон Фрейтаг-Лорингхофен… была, наряду с прочими, «грозой» квартала, протянувшегося на запад от Минетталейн и вплоть до 18-й стрит. По городу она прогуливалась с крышкой от закопчённого угольного ведёрка, на манер шлема державшейся на голове благодаря застёгнутому под подбородком алому ремешку, с ёлочными шарами (красным и жёлтым) вместо серёжек, чайным ситечком, как кулон болтавшимся у неё на шее, в короткой канареечной юбке, едва покрывавшей ноги, и перехватив точёные груди отрезом чёрного кружева…

Однажды она сделала гигантский гипсовый слепок пениса и демонстрировала его всем «старым девам», попадавшимся ей на пути.

Джуна Барнс, ок. 1933

Горячечные стихи баронессы Эльзы фон Фрейтаг-Лорингхофен, как и сама её безумная личность, не давали мне покоя. Она регулярно навещала меня, всегда разнаряженная самым кричащим образом, в платье всех цветов радуги, с достойными аборигенов бусами и блёстками и браслетами, в сопровождении неизменного пуделя в позолоченной шлейке. У неё была своя неотразимая манера ласкать – похлопывать – собаку, выплёвывая резкое «Эй, сукопёс!». В Гринвич-Виллиджу неё за спиной обычно посмеивались, даже радикалы. Кто-то даже сомневался, была ли она всамделишной баронессой… Как будто это имело хоть какое-то значение – свою роль она играла блистательно. Титул, кстати, у неё был настоящий, хотя ей и приходилось зарабатывать себе на жизнь.

Клод Маккей, 193788

Альберт Парри, страстный собиратель фольклора Гринвич-Виллидж, лаконично резюмирует общее настроение более или менее коммерциализованной богемы в «Деревне», противопоставляя эксцентричное «сумасшествие» рационализированному «промышленному рабству» модернизированного промышленного города. Впрочем, как становится ясно из воспоминаний Джуны Барнс и родившегося на Ямайке редактора журнала “The Liberator” Клода Маккея (илл. 48), Гринвич-Виллидж (и баронесса) представляли собой нечто большее, чем просто балы и экстравагантное выставление себя напоказ89. Сохраняя рефлекторную связь с собственной телесностью и расширяя границы гетеронормативного гендера, баронесса в особенности ярко выделялась в городе, «переполненном странными художниками со всех концов света» (Генри Макбрайд в письме Гертруде Стайн)90. В “Little Review” даже публиковались целые дискуссии на тему её «безумия»; как писал Максвелл Боденхайм в одном из множества писем в её поддержку,

её стихотворение “Klink-Hratzvenga”[20]… – настоящий шедевр горькой простоты, начиная с захлёбывающихся первых строк до удовлетворённого финального “Vrmm”. Послушайте… ребята, хватит ваших «тут ничего не поймёшь», «да там нечего понимать», «шарлатанство», «да она с ума сошла» и прочих тухлых помидоров. В лучшем случае вы довольствуетесь затейливыми интеллектуальными стерильностями какой-нибудь Дороти Ричардсон. Любая новая простота сбивает вас с толку. Меня смешат серьёзные обсуждения «сумасшествия» Эльзы Лорингхофен. Она – редкое по своей нормальности создание, эпатирующее публику срыванием сорочки на людях. Её отличает уравновешенная точность сознательного дикаря. Никаких правил она не нарушает: она переступила порог владений, куда путь им просто заказан. Даже её вопли возвышаются до вершин проницательности91.

Как становится ясно из письма Боденхайма, баронесса стала своего рода лакмусовой бумагой, выявлявшей пределы авангардных дискуссий о радикальной практике – она вызывала яростные споры, участники которых часто разбрасывались эпитетами типа «безумная» или «сумасшедшая» в попытке принизить её творчество как нечто недостойное самого авангардизма.

В то же время выработанные баронессой «условия данной жизни», если воспользоваться приведённым выше выражением Зиммеля, не были полностью вырваны из смыслообразующего контекста. Если говорить о её собственной жизни, эти условия более или менее органично выросли из её европейских корней. Баронесса ещё подростком сбежала из родного дома после смерти любимой матери, которую вскоре заменила мачеха, чьи «мещанские оковы благопристойности», как писала сама Эльза в своей автобиографии, и вынудили её переехать в большой город в поисках богатого любовника и статуса «стильной» содержанки. В итоге она оказалась в Берлине, где полуобнажённой участвовала в представлениях псевдоартистических живых картин; она вовсе не чувствовала себя жертвой и мишенью хищного мужского взора, позже признавшись, что ей «нравилось такое внимание»92.