Фиалковое сердце Питбуля - Лана Муар

Прихватив с собой ещё и папку, которую так и не открыл, выхожу из кабинета и в компании потирающего ладони Глока прохожу мимо стола секретаря, кивнув в ответ на приветствие подскочившей Ренаты. Радует то, что Карина и здесь выдержала проверку. Поняла, что освобождение от работы не равно «можно уйти и отмечать». Бывший секретарь умудрилась выдернуть свою протеже и уже что-то втолковывала ей, обложив ворохом папок. Если так пойдет и дальше, есть вариант получить идеального помощника. Но знать об этом Карине совсем не обязательно. А напомнить будущему секретарю про соответствующий дресс-код лишним не будет.

– Встань, выйди из-за стола, – я оборачиваюсь уже почти перешагнув порог собственной приемной, и цинично убиваю обеих. – Рената, юбка всегда ниже колена, никаких разрезов, побрякушек и блестяшек. Блузка с рукавом, максимально допустимое – три четверти, увижу локоть или декольте чуть глубже, чем сейчас, уволю обеих. Туфли с каблуком средней длины – Карина тебе подскажет, волосы всегда забраны. Из украшений – чем их меньше, тем лучше. Классический маникюр и макияж. Никаких кричащих цветов. Ясно?

– Да, Назар Георгиевич

Сдвоенный ответ, но несколько секунд я продолжаю молча смотреть на обеих, выискивая недостатки во внешнем виде одной и перетаскивая на нее выработанный, отточенный донельзя, стиль другой. Плюс-минус одинаковая фигура позволяет с лёгкостью «переодеть» Ренату, дернуть подбородком Карине, чтобы отошла подальше – свою порцию яда она уже получила.

– Ты – первое лицо, которое видит клиент, входя в приемную, и оно должно соответствовать занимаемой должности и не вызывать даже намека на мысль, что мой секретарь – фикция или, что ещё хуже, проститутка, посаженная поближе. Понятно?

– Да, Назар Георгиевич, – испуганно кивнула белая, как мел, девушка.

– В понедельник посмотрим.

Планы на спокойный обед в «Генацвале» идут к чертям, когда мне на телефон приходит сообщение от отца:

«У меня выходной. В офисе есть дела. Реши их.»

Сухое и не приемлющее отказа, оно отзывается внутри раздраженным рыком. Я уже не сомневаюсь, что отец попробовал, вошёл во вкус и теперь упивается, играя в одному ему понятную игру, где правила меняются и переписываются по желанию Счетовода. Всем остальным – и мне в том числе, – отведены роли безмозглых фишек, которые только и могут, что прыгать с клетки на клетку и ждать очередного броска костей игрока. И злит не эта уравниловка или отведенная роль тупой фигурки. Не свалившиеся с небес «дела» или сорванный обед. Меня бесит то, что не могу просчитать, что именно задумал отец. Я кожей чувствую, что его внезапный «выходной» продуман, просчитан и выверен до микрона. Ровно как и время, когда он решил поставить меня в известность об очередном броске, отправив сообщение. Не позвонив, а отправив сообщение. Максимальная предусмотрительность, чтобы я не считал его по голосу? А я бы считал? Видимо, да. Отец никому и никогда не покажет свои мысли. Если только он сам не захочет обратного. А эта игра увлекла его. Настолько, что начал перестраховываться в мелочах. И отец не был бы Счетоводом, не занимал свое место, если бы поступал иначе. Каждая мелочь, любое движение или сказанное слово выверялось им и работало только так, как должно было. Шестеренки в одном отлаженном механизме всегда крутились с определенной скоростью и в определенном направлении. Швейцарские часы на запястье отца лишь для непосвященных выглядели простыми часами, за стрелками которых можно рассмотреть каждую деталь.

– Глок, в офис Счетовода. Пожрать переносится.

– Может, заскочить куда-нибудь и взять вам с собой, босс?

– Разберемся по ходу.

Первый прокол – Майбах в дальнем углу парковки и его водитель, курящий рядом со своей машиной. Это ни что иное, как прокол – отец, задумав свою игру «вслепую», ни за что в жизни не оставил бы на виду для фишки такой явный намек. У фишки хорошая память на лица, а лицо и телосложение водителя Гони слишком запоминающиеся, чтобы быть забытыми или неузнанными даже мельком. Что уж говорить обо мне, если Глок и то отметил Квадрата смешком:

– Кажется, кто-то приехал жаловаться.

– Кажется, кто-то так и не понял о чем ему говорили.

«Трекхок» ныряет на подземный паркинг, встает на месте, отведенном для машин отца и его охраны – сегодня пустующие и, в принципе, никем не занимаемые. Идиотов в окружении Счетовода нет.

Батя снова встает по правую руку, стоит мне выйти из кабины лифта. На месте секретаря Полина. Крохотный шрамик на брови – вот оно, то самое крохотное различие между сестрами-близнецами, – и то, что я его нашел, мне кажется хорошим знаком.

– Назар Георгиевич, добрый день.

– Все уже собрались, Полина? – пробный вопрос без намека на интерес.

– Да, Назар Георгиевич.

Есть! Я улыбаюсь секретарю, киваю в сторону Глока:

– Чай с шиповником и черный кофе. Сливки отдельно.

– Будет сделано, Назар Георгиевич.

И хотя в коридоре на диванчиках нет ни одной живой души, я захожу в кабинет уже зная, что в нем кроме Гони есть кто-то еще.

– Добрый день, господа. Прошу извинить меня за ваше ожидание.

Прохожу и опускаюсь в кресло, кладу свою папку на стол и раскрываю ту, что мне оставил отец. Даже не смотря на лица собравшихся, я чувствую их растерянность и удивление. Они ждали Счетовода, а увидели вместо него меня – папа решил столкнуть фишки лбами в пределах клетки игрового поля, не поставив никого в известность. Забавно. Еще забавнее увидеть в папке лист с пятью строками – фамилия и цифра со знаком минус напротив каждой. Один плюс один равно два. Гоня, Черкесс, Филин и Порт – четверо не последних в городе людей, – дергаются, как ужи, попавшие на раскаленную сковородку. Пятый, Хан, покачивается в кресле, закинув ногу на ногу и сложив пальцы в замок, посматривая то на ужей, то на меня. В строке напротив его фамилии стоит вторая по величине сумма убытков, но отец пригласил Хана не для этого. Хану не нужна подковерная возня.

«Чертовски хитро, папа,» – мысленно аплодирую отцу, откладывая в сторону оставленную им «вводную» и обведя всех взглядом, откидываюсь на спинку кресла:

– Слушаю вас, господа. И попрошу сразу перейти к сути ваших претензий.

Бинго!

Три человека мельком бросают взгляды на одного, а он в свою очередь прячет забинтованную руку под стол. Хан начинает скалиться в кулак и отвлекается на стук каблучков, чтобы оценивающим взглядом скользнуть по заднице Полины, вошедшей с двумя кружками на подносе – ещё одно подтверждение отсутствия претензий. Кто? Филин и Порт стоят в списке последними, над ними Гоня, лидирующая позиция у Черкесса, но бучу заварил точно не он. Хотя и берет слово за всех.

– Назар, мы несем убытки.

– Я знаю. Ни одна перестановка не обходится без расходов, Жалил. Покупая дом, ты всегда делаешь в нем ремонт под себя. Так?

– Назар, бизнес – это не дом.

– Жалил, я уважаю тебя как бизнесмена, и кому, как не тебе, знать, что на начальном этапе всегда идут расходы? Ты платишь за то, что хочешь все привести к своему единому стандарту. Он работает. И приносит прибыль. Если бы это было не так, дом в Испании и яхта так и остались в мечтах, – перелив сливки в кружку, размешиваю их ложкой, переключаясь на других «недовольных». – Сергей Львович. Оба сына учатся в Гарварде, две квартиры в Малибу – естественно для детей. Частный самолет и шале в Альпах. Сумма на счетах в трёх банках Швейцарии приятно щекочет количеством нулей, – глоток, быстрый взгляд на Филина – он невольно улыбается услышанной правде. Следующий Порт. – Алексей Игнатьевич, поправьте меня, пожалуйста, если ошибусь. Вы же в этом году купили жене в подарок на годовщину свадьбы сеть ювелирных магазинов?

– Да, – кивает, вперив злой взгляд в Гоню. Секунда, которой мне достаточно, чтобы кивнуть и своим мыслям и ответу:

– Прекрасный подарок. Если я правильно помню, в одном из них вы и познакомились со своей будущей супругой. Кажется, в Мадриде?

– Абсолютно верно, Назар.

– Очень символично, Алексей Игнатьевич. А с учетом