Личины сексуальности - Палья Камилла

жизни. Фрейд замечает, что сексуальная ориентация проявляется именно в эмоциональной привязанности, а не в физических контактах. В своей частной жизни Леонардо и Микеланджело интересовались только мужской красотой. Конечно, их подлинная частная жизнь немыслима вне искусства и интеллекта. Они — полубезумные визионеры, такие же мизантропы, как и святые отшельники. Склонность к неумеренной ритуальности у Леонардо и Микеланджело — естественный расцвет средиземноморского язычества: экстремистский, воинственный и иератический настрой всегда был свойственен итальянскому католицизму. Гомосексуализм Леонардо и Микеланджело — часть яростного поиска независимости воображения от всего и вся — от родителей, учителей, друзей, соперников, общества, природы, религии, Бога. Западная динамика борьбы и боя кристально ясна. Никакого христианского милосердия, никакого великодушия, одна лишь языческая жажда покорять, превосходить, подавлять силой. Мы тоже находимся под их воздействием. Их власть требует от нас подчинения. Два гения Высокого Возрождения преображают искусство, создавая искусство агрессивное. Гомосексуализм Леонардо и Микеланджело интеллектуален и эротичен — в западном смысле. Это — сопротивление самой страшной зависимости человека, сопротивление нашему порабощению природой.

Почему Микеланджело был так плодовит, а Леонардо настолько не верил в свои силы? Достижения Микеланджело ошеломляют, его виртуозное владение языками скульптуры, живописи и архитектуры не знает равного в истории искусства. Бодрость и жизненность Возрождения вливались в него, как и в Шекспира. Почему у Леонардо так мало завершенных картин? Мой ответ: техника и тема вступали во взаимное противоречие. Стиль и личины сексуальности вредили друг другу. Задымленность sfumato — дионисийская туманность, туман над хтоническим болотом. Мы видели, как декадент Еврипид использовал дионисийскую текучесть для уничтожения аполлонического Эсхила. Но Леонардо — высокий классик, архонт математического разума. Он хочет подчинить мать-природу, но, изображая ее, позволяет ей диктовать стиль. Sfumato — ее игра. Чем дольше он играет, тем труднее ему писать. Даже самораз-рушающаяся «Тайная вечеря» заражена этой игрой.

С другой стороны, мускулистый камнерез Микеланджело начал со скульптуры и перенес ее аполлонические закономерности в роспись Сикстинской капеллы, навязанную ему папой. Масляная живопись и цвет, говорил Микеланджело, нужны «женщинам и лентяям». Его четко очерченный аполлонический стиль — единственный способ превзойти мать-природу. Это иератический почерк западной воли. Вот почему так многочисленны наброски и частные записные книжки Леонардо, написанные пером — четкой аполлонической линией. Но окончательная победа в борьбе с природой невозможна. Микеланджело не в силах избавиться от бесконечно возникающей неудовлетворенности. Снова, и снова, и снова. До самого конца своей долгой жизни Микеланджело бросается от одной работы к другой, наращивая человеческую массу своих поразительных достижений. Обливающийся потом, превративший день в ночь, он сделал поиск свободы разновидностью рабства. Его наследие — самые замечательные серии аполлонических образов со времен афинского возрождения царской роскоши Египта.

Гигантский «Давид» Микеланджело (1501—1504) соседствует с «Моной Лизой» на звездной карте личин сексуальности эпохи Возрождения. Оригинал, в 1873 году укрытый от воздействия погоды, хранится в простом храме языческого стиля. Подлинный курос, «Давид» Донателло — атлет-подросток, а этот — мускулистый мальчик-мужчина. Мы видим его перед подвигом, а не после. Проецируя агрессивный западный взгляд, он пристально смотрит в сторону Голиафа. Его тело и готово к действию, и пребывает в нерешительности, левая нога отставлена чуть назад, но ее энергия передается зажатому в руке камню, который вскоре будет вложен в пращу. Монументальный и жесткий «Давид» — апофеоз мужского тела как аполлонического совершенства. Напряженная мужская воля подбирает торс, отчего голова и руки кажутся чрезмерно увеличенными. Такое сжатие — сгущенная сексуальность, гомоэротический удар мрачной глубинной женственности. «Давид» подавляет зрите-ля-паломника сверкающим солнечным излучением, своим вызывающим господством над пространством. Даже воздух вокруг него кажется таким же непроницаемым, как само тело. Давид, как и Микеланджело, не подпускает нас к себе. Грезивший наяву донателловский прелестник исчез. «Давид» Микеланджело — пробужденное западное сознание, изучающее врага в холодном враждебном свете аполлонического дня.

Навязчивая тема Микеланджело — прославление мужественности. «Моисей» (1513—1515) эллинизирует еще одну библейскую личину. Удивительная импровизация на тему языческих образов. Задрапированный торс Аполлона Бельведерского усилен выпуклыми бицепсами Моисея. По длинной бороде, в которой запутался указательный палец Моисея и которая сковывает его порыв к движению, протекают змеиные волнообразные движения, повторяющие динамику незадолго перед тем раскопанного «Лаокоона». Тяжелая греческая ткань плащом окутывает мощную ногу. Каменные скрижали свободно выскальзывают из рук еврейского законодателя, разбивающего записанные им заповеди. Как и Давид, он в ярости смотрит влево. Его взгляд устремлен на золотого идола своего непостоянного народа. Но, как новый идол Зевс-Яхве, как театральный сплав интеллектуальной и физической силы, вздымается возвышенный художником Моисей. Моисей создает Бога по своему образу. И Микеланджело творит в чарующем образе отца более мужественную, чем он сам, личину сексуальности.

Мужественность «Моисея» абсолютна. Он изгоняет женственность из жизни. В этом космосе нет матерей. Только монументальные ассирийские рельефы обладают такой нарочитой мужественностью. Мы приближаемся к пределу сексуальной репрезентации. Женское тело никогда не обретет такой убедительной силы утверждения. «Моисей» — идеализация, но все его преувеличения не выходят за рамки нормальных физических размеров, достижимых для мужчин под действием мужских гормонов. Такой четкой прорисованности и массивности мускулов и суставов женщина достигнет, только если напичкает себя стероидами. Джон Эддингтон Саймондс говорит, что «превосходство мужской красоты» состоит в «полном превращении тела в высшее средство жизненной энергии»13. Я согласна с этим. Удивляясь упругому телу женщины-атлета, я вижу андрогинность, не женственность. Я уважаю ее за удачное воплощение мужского типа. В своей мужественности «Моисей» специфичен для Запада. Ничто в искусстве других культур не похоже на него ни станом, ни изобилием волос на лице. Написанная Микеланджело притягательная икона еврейского иконоборца — расистская парадигма греческой физической культуры. Как я уже говорила, аполлоническая эстетика — дорическая и потому — арийская. «Моисей» во всем оспаривает современное либеральное благочестие. Красота как сила — по ту сторону этики.

Микеланджело прославляет мужественность, и потому изображения женщин в его произведениях искажены. Подобно многим другим художникам эпохи Возрождения, он использовал мужские модели для написания женских образов, поскольку позирующая нагой женщина считалась опозоренной. Но из уцелевших рисунков Микеланджело ясно, что он вообще никогда не рисовал реальных женщин — ни одетых, ни обнаженных. Более того, происхождение его женских образов от противоположного пола оставило ясно видимый след. Лучшие примеры — сивиллы с потолка Сикстинской капеллы. Эскиз для Ливийской сивиллы — очевидно мужская модель, атлетическое телосложение которой сохранил завершенный образ. У Дельфийской и Эритрейской сивилл поразительно тяжелые мужские руки. Старая Кумекая сивилла — одна из самых фантастических личин сексуальности в искусстве (рис. 25). У нее суровые высохшие черты, но цветущие, тяжелые, как