Личины сексуальности - Палья Камилла

несистематизированным многоязычным примечаниям. Попытки вписать разные виды искусства или разные нации в одну систему координат встречают упорное сопротивление. Даже совместное исследование Спенсера и Шекспира сегодня редкость. «Королева фей» прошла мимо многих студентов только из-за остужающе нравоучительной ее подачи. Спенсер говорил с другими поэтами как бард, а не как проповедник. А взывающие к музе барды сами не всегда знают, что говорят.

Ученые начинают рассмотрение английской литературы с Чосера и упоминают Спенсера в списке его учеников. Но последуй английская литература за Чосером, она осталась бы просто национальным явлением. Я покажу, что Спенсер вывел английскую литературу на мировой уровень как раз тем, что отверг Чосера и искоренил его влияние. При переходе от принесшего известность Спенсеру «Календаря пастуха» (1579) к начатой в том же году «Королеве фей» происходит поразительная смена стиля. Хотя пасторальная эклога — усвоенный подмастерьем Вергилия языческий жанр, «Календарь пастуха» по тону и деталям остается произведением христианского Средневековья.

Благодаря дружбе с сэром Филиппом Сидни, защитником аристократических идеалов Кастильоне, а также благодаря преданности королеве, которой он посвятил «Королеву фей», Спенсер вновь пробудил иератическую мистическую власть западных сексуальных личин. Широкое прославление Елизаветы I возродило законы сияющей аполлонической красоты. Ее портреты — византийские иконы, чопорно церемониальные и инкрустированные драгоценными камнями. Я упоминала, что истоки четко очерченной линии Боттичелли — византийское искусство и скульптура Донателло. Известно, что Спенсер был знаком с некоторыми произведениями Боттичелли: одним из самых ранних наблюдений критиков Спенсера стало замечание, что моделью главной сексуальной сцены «Королевы фей» послужила картина Боттичелли «Венера и Марс». Копии итальянского искусства приходили в Англию в основном в форме гравюр; эта новая техника делала аполлонический контур отчетливым и даже привносила его туда, где он отсутствовал в оригинале. Ничего подобного аполлоническому основанию «Королевы фей» не найдешь в ее средневековых и ренессансных источниках, в том числе и у Ариосто, которому не хватает резкости и иконичности, сосредоточенности и четкой линии Спенсера.

«Королева фей» обращается к языческому стилю, чтобы победить христианина Чосера. В соответствии с моей теорией комедии Оскару Уайльду отведено место в той же высокой аполлонической линии, что и Спенсеру. Комическая личина Чосера напоминает личину «маленького бродяги» Чарли Чаплина, которого, похоже, считаю отвратительным только я одна. Гуманизм Чосера основывается на простом человеке, на наших общих слабостях и недостатках, на нашем ежедневном сумбуре. Он освобождает своих читателей от чувства вины. В его теологии нет места страху и трепету. Веселость Чосера — сплошные подмигивания, хихиканье и тычки локтем в бок. Сердечное тепло всех этих действий заставляет каждую клеточку моего тела содрогаться от отвращения. Популисту Чосеру противостоит поклонник иерархии Спенсер. И по форме и по содержанию «Королева фей» Спенсера так же аристократична, как и комедия «Как важно быть серьезным» Уайльда. Чосер — и именно в этом его неувядающее очарование — приемлет плотъ. Но аполлоническое сопротивляется природе своей враждебной, проводимой взглядом линией. Читать Чосера для меня — что продираться сквозь кишащие комарами заросли рогоза на болоте. Слишком много слов, готических условностей и завитушек. Грубая, энергичная детализация портретов в «Кентерберийских рассказах» пришла сюда, как и в живопись Северной Европы, из цветных рисунков, украшавших рукописи. В контексте греко-римской живописи такой стиль называется жеманным, вымученным. Подрумянивший щеки средневекового аскетизма мудрый Чосер противостоит абсолютизму и экстремизму во всем и всегда. Но с самых первых египетских архитектурных сверхконструкций эпохи Древнего царства идеализирующий аполлонизм был абсолютистским и экстремистским. Величие Запада неразумно, импульсивно, негуманно.

Революционер Спенсер вводит в английскую поэзию визу-альность. В эпоху Возрождения широко обсуждалась теория

Горация о необходимом сходстве стихотворения с картиной. Но Спенсер идет еще дальше. Как справедливо замечает А. С. Гамильтон, образ столь же важен для него, как аллегория1. В агрессивном взгляде — вся концептуальная сила «Королевы фей» и ее важнейшие идеи. Спенсер — первый в истории теоретик агрессии, опередивший Гоббса, Сада, Дарвина, Ницше и Фрейда. До него только Леонардо и Микеланджело боролись с нравственными проблемами пробудившегося глаза. Языческий глаз Спенсера попросту выжег из английской поэзии уютного Чосера. Со времен Гомера не было такого кинематографичного поэта. Длинные сверкающие зрительные ряды Спенсера предвосхищают эпическое скольжение кинофильма и ощупывающий луч проектора. Масштабность просторов в «Королеве фей» сопоставима с открытым итальянской живописью через перспективу мирским пространством. Типичный для Спенсера момент — созерцание света, отражающегося от доспехов далекого рыцаря. Кто или что это? Мы узнаем имя только почти в конце эпизода. Как и Донателло, Спенсер понимает, что предзна-чение средневековых доспехов — быть носителем западной языческой идентичности. Спенсер — аполлонический создатель вещей в традиции, связывающей каменного фараона Хефрена с современными металлическими консервными банками и автомобилями.

Личность у Спенсера покрывает себя броней, превращаясь в артефакт агрессивной закалки. Тему «Королевы фей» я обнаружила в творчестве Микеланджело: конфликт между самоза-вершенностью и саморазложением. В эпоху Возрождения секс обретает опасную свободу. Языческая сила, в Средние века ввергнутая в адскую бездну, возвращается на прежнее место в природе и поджидает теперь отовсюду. Соблазнительная сила чувственной красоты принуждала к безволию создателя четких границ самости, западный угол зрения. Стремясь сохранить независимость, взгляд Спенсера погружается в вуайеризм — и эта тактика защиты становится извращением. Иудаизм избежал этой дилеммы, развивая слово и запрещая видимость. Но христианство, впитавшее языческое искусство, внутренне противоречиво с самого своего прощания с Палестиной. Спенсер досконально исследовал безнравственную динамику западного взгляда, что и сделало «Королеву фей» самым значительным произведением литературы Возрождения после «Гамлета», воспроизводящего спенсеровский вуайеризм буквально в каждой сцене.

Аполлоническая линия «Королевы фей» начинается в Египте и Греции и через Донателло, Боттичелли, Микеланджело, Блейка и Шелли продолжается вплоть до прерафаэлитов и Оскара Уайльда. Позднее она вновь появляется в кинематографе, изначально скрыто присутствовавшем в западном искусстве и мысли. «Королева фей» создает фильм, исходя из первоприн-ципа Запада: видеть — значит знать; знать — значит владеть. Спенсеровский взгляд режет, ранит, насилует. Со времен Вазари художников делят на рисовальщиков и живописцев, практиков колористического стиля, по Вёльфлину. Это рассуждение стало популярным в XIX веке, когда Блейк отверг светотень как мазню и когда чистой линии Энгра противостояла грубая кисть Делакруа. Спенсер использует острое перо рисовальщика. Необходимости в непосредственном контакте с Боттичелли не было, поскольку аполлонический стиль подразумевается средневековыми доспехами, в которые Спенсер и облачил большую часть своих героев. Броня Спенсера — западная личность, представленная обособленной и неразложимой, внутренне цельной и сияющей.

Секс и очарование увлеченно обряжающейся в доспехи «Королевы фей» отличает ее от более протестантских произведений, таких, как ее наследник, «Путь паломника» (1678). Вверх, вниз: бытовой