Личины сексуальности - Палья Камилла

Неуклюжие плечи и руки мускулисты сверх всякой доступной человеку мужественности. Колдунья, ведьма, кормилица. Она — «Мона Лиза» Микеланджело, мать-природа во плоти, старая, как мир, но сочащаяся непристойной плодовитостью.

Полулежащие женские ню капеллы Медичи (1520—1534), творения позднего маньеристского периода в творчестве Микеланджело, — двоюродные сестры сивилл. Никому не известно ни значение, ни хотя бы подлинное название этих фигур. Встревоженное «Утро», подымая вялую руку, напрягает мужской бицепс. «Ночь», изгибаясь в беспокойном полусне, обнажает чеканное бедро, а ее живот сморщен, как стиральная доска (рис. 24). Груди женщин — шишковидные выпуклости, приставленные к мужскому туловищу. Кларк называет их «оскорбительными придатками»14. Торчащие соски «Ночи» воспалены и раздражены. Кому захочется отведать этих кислых яблок? Среди ренессансных личин массивные женщины Микеланджело, включая «Леду» и мужеподобную «Мадонну Дони», организуют тайный сексуальный заговор. Я отношу их к разряду мегер, к уникальной смеси мужского и женского. Используя «Ночь» в качестве модели, я определяю мегеру как соединение богини-матери с амазонкой, но без плодовитости первой или без свободы движений второй. Как у Артемиды, у амазонки — тело мальчика-подростка. Но у мегеры большие груди, она — сексуально зрелая женщина с тяжелым и малоподвижным телом. Она духовно порабощена и отравлена. Бисексуальная шлюха Жанна Дюваль, муза Бодлера, была как раз такой бесплодной мегерой, праздной и самопротиворечивой. Бодлер, и правда, писал стихи о «Ночи» Микеланджело («Идеал»). Мегера — один из самых мрачных андрогинов. Ню из капеллы Медичи, неудобно теснящиеся на своих скользких, малюсеньких надгробиях, ничего не делают и ничего не родят. «Ночь» — это горгона «Мона Лиза», поглотившая свой скалистый ландшафт. Мегера замкнута в себе, обессилена, у нее болит живот.

В искусстве монументальность или абстракция обезличивает и потому маскулинизирует женщин. Этот принцип приложим к Микеланджело, к бюсту Нефертити и к ассирийскому рельефу с его крепкими, чрезмерно мускулистыми богинями. Не все женщины Микеланджело — андрогины. Вот веселая Ева, выглядывающая из-под мышки Бога в «Сотворении человека». А вот — чистая, спокойная Мадонна римской «Пьеты». Но и в том, и в другом случае женское тело по большей части скрыто. Микеланджело смог изобразить привлекательную женственность

Евы и Марии, утаив их тела. Более того, женщины появляются рядом с двумя из самых прекрасных мужских ню, захватывающих его воображение. Ева и Мария — служанки возвышенной, но расслабленной мужественности, не будь которой, Микеланджело никогда и не подумал бы произвести их на свет. Адриан Стокс называет широкий, скрывающий творение плащ Бога Сикстинской капеллы «утробным покровом»15. Итак, Ева — просто частица, отделенная от мужского божества-гермафродита. Средневековая Мадонна Милосердная, покрывающая человечество своими крылами, лишена своего покрова агрессивным Богом Сикстинской капеллы.

Дело жизни Микеланджело — эпос, в котором женственности отведена второстепенная роль. Его лирическая поэзия похожа на сонеты Шекспира двойственным источником вдохновения: прекрасный мальчик Томмазо Кавальери и сильная женщина Виттория Колонна, объединившая в себе оба пола. Рассуждая о Дельфийском оракуле, я, между прочим, процитировала приветствие Микеланджело Виттории Колонна, называющее ее «мужчиной, даже Богом, в женщине». Теперь мифологически понятно, почему он изображал сивилл мегера-ми-полумужчинами. Запоздалое восхищение Микеланджело благочестивой Витторией, ушедшей в монастырь после смерти мужа, неверно истолковано многими комментаторами как любовный роман. Она стала одной из личин сексуальности Микеланджело, но не она вдохновляла его эротику. Она была музой-гермафродитом, голосом рассудка, взывающим к его восхищению иерархической силой. Как тело, она не существовала. Паря, как сивиллы Сикстинской капеллы, на полпути между небом и землей, она была незримым отцом-матерью.

Как мы видели, Микеланджело вкладывал энергию воображения почти исключительно в мужественность. Но тайное правило его искусства — мужскому началу постоянно угрожает опасность растворения в женском. Рассмотрим в качестве сексуальной личины идеализированный портрет Джулиано Медичи, герцога Немурского (рис. 26), из капеллы Медичи. Статуя повторяет позу грозного «Моисея», но она заточена в узкой, по-маньеристски закрытой нише, в тюремной камере позднего периода искусства. Микеланджело возвращает освобожденную Донателло мужскую статую обратно в готический загон. Несмотря на энергичный атлетизм, «Джулиано» присуще удивительное полуженское очарование. Поддерживающая голову Аполлона Бельведерского шея — гибкая, лебединая и женственная.

Торс неприлично детализирован. Во-первых, груди развиты чрезмерно для мужчины. Во-вторых, этот торс — превосходная фантазия на тему cuirasse esthetique', римской кожаной или бронзовой нагрудной пластины, выделанной по индивидуальному очертанию груди. Вазари говорит о «Джулиано»: «Сами поножи и кираса — словно бы не от мира сего»16. Грудь и мускулы живота упруги, осязаемы и чувственны. Микеланджело так убедительно воспроизводит складки человеческой кожи на кирасе, прозрачностью напоминающей сорочку, что кажется, будто металлические наплечные скрепы вонзаются в живую плоть. Мне всегда вспоминаются булавки для пирсинга сосков из садомазохистских секс-шопов. Несомненно, этот зловещий мотив перешел к Микеланджело от капитолийского бюста императора Коммода, облаченного в львиную шкуру Геркулеса, разинутая пасть которой надета на его голову, а лапы покоятся на груди. Но Микеланджело извращенно сексуализирует это изображение. В отличие от своего задумчивого брата Лоренцо, восседающего напротив него в капелле в самой обычной кирасе, Джулиано изысканно аутоэротичен.

Микеланджело любит подчеркивать мужскую грудь. Рассматривая примеры, напоминающие могучего Христа «Страшного суда», Кларк говорит о «странном принуждении, вынудившем его уплотнять тело, пока оно не стало почти квадратным... почти уродством»17. Грудь Джулиано эротически утончена, а в чертах лица обыкновенно ищут интеллект и чувствительность. Джон Поп-Хеннесси замечает, что Микеланджело «была глубоко безразлична» портретная живопись18. Единственный портрет Микеланджело, восклицает Вазари, — портрет прекрасного Том-мазо Кавальери. Я полагаю, что роскошная грудь Джулиано Медичи — второй гомосексуальный портрет Микеланджело. Она подобна глянцевым ягодицам «Критского мальчика», исполненным такой художественной энергии, какой явно не хватает его спокойному, сдержанному, классическому лицу. Пронзающие плоть украшения «Джулиано» — подсознательное выражение содомии. Железное перо непринужденно превращает чистую страницу торса в эротический текст. Мужское тело — ландшафт Микеланджело, широкая сцена человеческого переживания и действия. Холмы груди «Джулиано» — запретные Города Равнины.

«Джулиано Медичи» относится к категории андрогинов эпохи Возрождения, отличающейся от категории прекрасных мальчиков.

Перефразируя название трансвестийной пьесы Бена Джонсона «Эпицен, или Молчаливая женщина», я называю его «Эпицен, или Прекрасный муж». «Прекрасный муж» обладает деятельной, атлетической и зрелой мужественностью. Но высокомерный нарциссизм вынуждает его сохранять транссексуализм эфеба, что и выражает женственная алебастровая кожа, в данном случае объяснимая ослепительной белизной мрамора. Три других примера категории эпицена — Джордж Вильерс (первый герцог Бэкингем), лорд Байрон и Элвис Пресли — были опасными мужчинами, бесспорно обладавшими харизмой.

Гендер «Джулиано» выдержан с трудом, и то лишь при помощи мужских военных регалий. Квадратной мужской груди, выражающей непоколебимую западную волю, противопоставлен манящий и непринужденный изгиб шеи. Женственный