Собрание сочинений. Том 4. Податная реформа Петра I. Введение подушной подати в России 1719–1728 гг. - Евгений Викторович Анисимов

в 1724 г. действительно составляли свыше 1 млн рублей761. Однако здесь необходимо учитывать, что, во-первых, сведения о сборах и недоимках приходили в центральные учреждения с большим запозданием – 26 декабря 1726 г. не были присланы сведения о сборах за две трети 1726 г. из 36 полков, что составляло 28% от всех полков (их было 129)762, и, во-вторых, наиболее успешно сборы налогов проходили в последней трети текущего года и в начале следующего, когда, завершив полевые работы, крестьяне могли реализовать часть продукции своих хозяйств и по зимнему пути отвезти как оброки помещику, так и налоги государству. Поэтому даже сведения конца текущего года не отражали реального положения с недоимками, что нужно учитывать при анализе их величины763.

В целом недоимки 1724–1727 гг. не выглядят так устрашающе, как это может показаться, если довериться выводам верховников. Согласно данным 1729 г., вошедшим в «Экстракт подлинной» комиссии Д. М. Голицына (о нем см. ниже, с. 280), недоимка за 1724–1727 гг. составляла 1 млн рублей из 16 млн рублей по окладу, или 6,2%. Любопытна и приписка-комментарий к этим данным: «А Военная коллегия объявляет: действительно де той доимки числить невозможно, того ради что те доимочные на прошлые годы деньги и ныне выбираютца (т. е. в 1729 г. – Е. А.), как в зборе показуется сумма немалая»764.

Почти все авторы записок считали одним из факторов ухудшения положения крестьянства то, что система подушной подати не предусматривала исключения из оклада выбывших по разным причинам (смерть, рекрутчина, бегство и т. д.). Другим существенным недостатком новой системы признавалось обложение нетрудоспособных, в результате чего подушная подать тяжелым бременем падала на трудоспособную часть населения765.

Так же как и в случае с недоимками, необходимо отметить, что советники Екатерины ни в 1725, ни в 1726 г. не располагали сколько-нибудь определенными данными о величине, причинах «убыли» из оклада.

В записке конца 1725 г. Ягужинский пишет, что крестьян «великое уже число является умершими ни от чего иного, токмо от голоду (и не без ужасно слышать, что одна баба от голоду дочь свою, кинув в воду, утопила), и множество бегут за рубеж… и в Башкиры, чему и заставы не помогают». Далее Ягужинский приводит два примера об убыли по двум расквартированным в Казанской губернии полкам и пишет: «…понеже в одном и в другом месте такие случаи показались, то без сумнения во всех армейских и гварнизонных во 128 полках, которые на души положены, не без ущербу. И ежели далее сего так продолжить и подушные деньги править на оставших, то всякому российскаго отечества сыну соболезнуя рассуждать надлежит, дабы тем так славного государства, яко нерадивым смотрением, не допустить в конечную гибель и бедство»766. Приписка на полях сенатского доклада от 6 октября 1725 г., сделанная при рассмотрении его Екатериной, подтверждает вывод о неосведомленности сановников по данному вопросу. В ней отмечается, что сведений о беглых и всех убылых нет, а рекрутов, по докладу Военной коллегии, было взято с 1719 г. 60 889 душ767. Не располагали точными сведениями об убыли и авторы записок конца 1726 г. Так, Толстой в записке от 30 декабря 1726 г. отмечал, что с крестьян взимают подушные деньги «с наличного числа, не выключая умерших, которых от 1719 г. по се время во всем государстве уже есть несколько сот тысяч, также не выключают взятых в рекруты, а наипаче беглых, которых также есть многие тысячи, что выбежали вон из Российскаго государства за разные рубежи, и тако уже превзойдет не по семи гривен с души, но разве вдвоя или втроя»768.

Первые сводки об убыли стали приходить из губерний в 1725 г. Сенат 1 октября 1727 г. сообщил данные об убыли почти по 61 полку, что составляло около половины всех полков. Из 2,530 млн душ, положенных на полки, выбыло по разным причинам 326 тысяч, или 13%769. Сводки поступали и в 1728 и 1729 гг.770 Камер-коллегия сообщила в октябре 1729 г. о величине убыли по 32 полкам. Из 3,1 млн душ м. п. убыло 472 тысячи, или 15,2%771. Лишь 22 декабря 1729 г. была подготовлена итоговая табель об убыли. Ее представила Комиссия о подати Д. М. Голицына, созданная в 1727 г. специально для рассмотрения состояния подушной системы. Табель об убывшем из оклада податном населении вошла составной частью в «Экстракт подлинной», представленный Комиссией в конце 1729 г.772 Согласно данным «Экстракта», убыль из оклада по разным причинам составляла 18,3% от общего «подушного числа», положенного на полки, причем на долю умерших пришлось 74,2% от всей убыли, на долю беглых – 20,1, на долю взятых в рекруты – 5,5%773.

Анализируя данные об убыли из оклада, нужно отметить, что убыль из оклада (как и неисключение выбывших из кадастра) вела к усилению тяжести платежей тех, кто остался в тягле. Не облегчало положение крестьян и оставление в окладе нетрудоспособных.

Вместе с тем, взвешивая все за и против новой системы, нельзя не согласиться с мыслью, что и ранее, в период существования подворного обложения, источники тоже отмечали и смертность, и бегство плательщиков, и сокращение дворов – счетных единиц, одним словом – убыль из оклада. Оставшимся крестьянам приходилось платить за выбывших, а вся тяжесть платежей подворного налога тоже ложилась на плечи трудоспособных. Назначая налоги по «дворовому числу», правительство не задумывалось, существуют ли реально дворы, зафиксированные в окладных ведомостях. Комбинация данных о «дворовом числе» по книгам 1678 и 1710 гг., описанная выше, кажется весьма показательной. Убыль душ (так же как и ранее дворов) – явление не простое. Немало выбывших (например, беглые, составлявшие пятую часть от всей убыли) не исчезали из тягла совсем. Бежав к другому помещику, они могли быть включены в общую мирскую систему раскладки налогов на новом месте. Бегство, как и убыль, вообще могло быть не только действительным, но и фиктивным. Не без оснований в записке 1726 г. Ф. М. Апраксин писал, что проверить убыль весьма сложно, ибо «живых мертвыми, а не беглых беглыми много найдется»774.

Одна из особенностей подушной системы заключалась в том, что она была такой же формальной, как и подворная. Души, как и дворы, – это лишь счетные единицы, необходимые правительству для определения общей суммы оклада. Как справедливо писал В. А. Александров, «государственной порядок обложения по ревизским душам в большой степени был условностью, определявшей только общую сумму податей, падавших на общины»775.

Налоги и повинности распределялись в общинах дифференцированно, согласно оценке крестьянским миром экономических возможностей каждого хозяйства, их «животов», «промыслов» и т. д. Принципы такого распределения общей суммы налогов сохранились и после податной реформы. Помещик XVIII в., заботясь о сохранении платежеспособности крестьян, приказывал раскладывать сумму подушной подати в соответствии с благосостоянием хозяйств. Подобные предписания были традиционным пунктом большинства помещичьих инструкций XVIII – первой половины XIX в.776

Весьма характерной особенностью правительственной политики в вопросе о раскладке было открытое признание формальности обложения по душам м. п. С самого начала функционирования подушной системы правительство подчеркивало, что раскладку податей нужно осуществлять исходя не из числа ревизских душ, а из реального благосостояния плательщиков, точнее их хозяйств. В 1725 г. из Сибирской губернии запросили Сенат о порядке раскладки подушной подати, отмечая, что за положенных в оклад неимущих «прожиточным и семьянистым крестьянам меж собой раскладыватца ль и оне (т. е. чиновники. – Е. А.) на тех прожиточных… за тех неимущих платеж раскладывать без указа не смеют». Ответ Сената был таков: «…в платеже тех денег надлежит верстаться по земле и по их тяглам, усматривая, чтоб одним перед другими тягости не было»777.

Неизменность принципов раскладки налогов как при подворном,