Восемнадцать месяцев с русскими войсками в Маньчжурии - Эберхард фон Теттау

всех лишних повозок при переходе через поднявшуюся реку и сделавшийся непроходимым перевал, повозки с боевыми припасами 27‑го вместе с обозом были отправлены на Сиотундзы, откуда они должны были выйти навстречу отряду через Суию; при переходе через перевал боевые припасы должны были быть перегружены на вьючных животных. Но атаку японцы начали раньше, чем все это могло быть приведено в исполнение; батарея, располагавшая только снарядами своих передков, должна была вести бой с тремя японскими батареями: одной горной батареей, ставшей на правом берегу Танхо против Сундиазай и двух полевых – на высотах южнее Анпина. Скоро батарея расстреляла все свои снаряды и сделалась безоружной для неприятельского огня. Так как, по полученным сведениям, проход на дороге Сундиазай – Суию был для артиллерии непроходим, то генерал Гершельман отослал батарею под прикрытием 6‑й сотни 1‑го Оренбургского казачьего полка и одной роты по лощине севернее Сундиазай, тянущейся к западу, с тем, чтобы по ней достигнуть этапной дороги Сиаолиндзы – Ванбатай. С невероятными трудностями орудийной прислугой и людьми прикрытия были перетянуты орудия через пересекавший эту лощину перевал и батарея достигла, наконец, с помощью войсковых частей III сибирского корпуса этапной дороги; с этим корпусом она закончила отступление.

Как только батарея уехала, японцы открыли сильный огонь бризантными гранатами по расположению 35‑го Брянского пехотного полка, занимавшего исходящий угол между Сундиазай и Сангомиао. Здесь был смертельно ранен командир 2‑й бригады 9‑й пехотной дивизии генерал Мартсон, у начальника дивизии была убита в живот лошадь. Брянский полк понес большие потери; с фронта и от Анпина с фланга от жестокого обстреливания японской артиллерией нельзя было более держаться, почему он начал отступать.

Генерал Гершельман через это вынужден был отвести весь свой отряд на главный горный хребет (севернее высоты 243), что было достигнуто в 3 часа пополудни; однако он не смог со своими слабыми силами занять весь указанный участок, почему между ним и отрядом Васильева остался свободный промежуток. Просьбы генерала Гершельмана о подкреплении должны были оставаться неудовлетворенными, так как отступление на «передовую позицию» у Ляояна было решено и корпусный командир не хотел втягивать еще более войск в богатый потерями арьергардный бой. Но когда в 6 часов вечера в корпусном штабе было получено донесение генерала Гершельмана, что японцы силами по меньшей мере в одну дивизию перешли через реку и приступили к обходу его левого фланга, пришлось принять меры против этого охватывания фланга для прикрытия генерала Гершельмана.

В то время как генерал Васильев получил приказ упорно защищать позицию Сицуитзы – Суию, горный хребет юго-восточнее Хутуайя был занят находившимся в резерве 36‑м Орловским полком с тремя батареями; командирам 121‑го Пензенского и 34‑го Севского полков было приказано быть готовыми занять укрепляемую ими позицию между высотой 148 и Сиапу. Генералу Гершельману было предписано отходить назад, соприкасаясь с III сибирским корпусом.

В то время как при таких тяжелых обстоятельствах отряд Гершельмана приводил в исполнение свое отступление, на левом крыле корпуса отряд Васильева 28 августа не был почти беспокоим на занятых им позициях. Мы с подполковником Паподоповым отправились на высоты западнее Сицуидзы, которые были заняты 2‑й бригадой 31‑й пехотной дивизии с тремя батареями. Отсюда открывался обзор на далекое расстояние; к западу – на Ляоян и обширную долину, где, как все надеялись, должно было повернуться счастье войны, на север – на позиции севернее Тайтцзыхе, которые были заняты войсками XVII армейского корпуса[118], к востоку – на горное пространство по ту сторону Танхо; через понтонный мост севернее Сиотундзы все еще тянулись войска и обозы.

Орудия до половины подъема горы были доставляемы с помощью десяти лошадей, а потом втягиваемы пехотой на канатах; скаты местами были настолько круты, что одно орудие при первом выстреле скатилось вниз обратно с горы.

Напряженно наблюдали мы в бинокль за высотами того берега Танхо; от прохода Пегоу поутру спускалась и скрылась в долине колонна из вьючных животных, по-видимому горная батарея; их появления с высот другого берега ожидали; как скоро появлялись там отдельные люди или лошади, наши батареи начинали стрелять.

Перед обедом от нас отделился наш маленький, жизнерадостный испанец, чтобы одному произвести разведку. Через несколько часов он вернулся обратно, мало добыв из своей экскурсии. На одном посту его, не понимавшего ни слова по-русски, приняли за японца и арестовали, заставили слезть с лошади и протащиться несколько километров через гору к соответственной части войск, где недоразумение разъяснилось. Эта ошибочная отсылка назад нередко случалась и с другими иностранными офицерами. Мы, немцы, имели большое преимущество оттого, что знали язык и наша форма одежды очень схожа с русской; я никогда не возил с собой удостоверения о моей личности и меня о нем никогда не спрашивали; лучшим пропускным свидетельством нам служили широкие красные лампасы у шаровар, какие в России носят только генералы.

Под вечер мы поехали в Хутуай, где должен был расположиться корпусный штаб. В грязной фанзе с большим китайским семейством нашли мы себе приют; этому не помешали даже женщины – «madami», как китайцы называли их на своем тарабарском языке, и бесчисленное количество детей. Они с любопытством окружили нас, но были очень любезны, как все китайцы; они принесли нам свежих яиц, отказываясь от платы со словами «podalilli, podalilli» («подарили, подарили»).

Так как в корпусном штабе нам сказали, что Хутуай будет нашей конечной стоянкой, то мы распаковали наши вещи; но после того сейчас же узнали, что ночью она переносится дальше в Эмицван. Получилось приказание генерала Куропаткина тотчас же занять главную позицию, т.е. «передовую ляоянскую позицию». Южная группа, имевшая сегодня арьергардный бой с большими потерями у реки Шахо, отступила на Ляоян.

В полночь мы выехали; дорогой встретили шествие с носилками; несли в Ляоян смертельно раненного генерала Мартсона; он не мог уже говорить и через несколько дней скончался. Свою вину под Лагоулином он искупил геройской смертью!

Но и в Эмицване мы оставались только несколько часов. Уже на следующее утро, 29 августа, мы переехали в Хинхвацин, где корпусный штаб находился во время ляоянского сражения. Здесь мы услышали, что в 10 часов вечера 28‑го к корпусному командиру пришла следующая телеграмма командующего армией:

«Как сегодня выяснилось, неприятель в значительных силах как армии Куроки, так и армии Нодзу развернулся против центра нашего расположения в направлении Тишлиндзы – Вейднагоу. Войска южного фронта отошли от реки Шахо на передовую ляоянскую позицию; при этом II сибирский корпус не удержался на позиции восточнее деревни Интауюян[119]. Вследствие этого, далеко выдвинутое вперед расположение X корпуса представляется сейчас ненужным, так как через это он лишается возможности оказать поддержку при