Homo cinematographicus, ars longa - Лев Александрович Наумов

этого праведного миссионера на крест. А как может знак восклицания что-то рассказывать? Ничего. После «Трёх версий предательства Иуды» идёт сам фильм. И кончается он, я говорю, возведением Гостя на крест.

ЛН: На самом деле, сюжет довольно серьёзно переработан Кайдановским. И от Борхеса он отличается достаточно существенно. Из того, что мне сразу приходит в голову, у Борхеса ваш персонаж абсолютно неверующий. Это педалируется несколько раз и это имеет ключевое значение, на мой взгляд. В этом важный момент прочтения Кайдановским этого текста. И в частности, что меня особо интересует: если посмотреть эти две вещи в книге – они, казалось бы, не взаимосвязаны. Потому что «Евангелие от Марка» – это художественное произведение, а «Три версии предательства Иуды» – это, в принципе, эссе без персонажей. Кайдановский решил, с помощью вас, связать их.

НИ: Да. Мне было очень сложно играть «Три версии предательства Иуды». Это была какая-то софистика. Я придумал персонажа, придумал, как это связано. Кайдановский сразу сказал: «Хорошо, только капризнее». В общем, я употребил всё своё актёрское мастерство для того чтобы оправдать «Три версии предательства Иуды».

ЛН: «Капризнее»? А что он имел в виду?

НИ: Я ведь, когда говорил о «Трёх версиях предательства Иуды», не сказал вам, что вспомнил тогда одну душевнобольную женщину. Мне нужно было зерно поймать актёрское – как произносить этот монолог? Кто этот человек? Я понял, что он – с сильным надломом, такая изюминка у него, такое зерно. Я сразу стал говорить как будто не сам – я перевоплотился. И Кайдановский сказал: «Хорошо, только капризнее».

Я не знаю… Действительно, это мне немножко помогло. А потом, в конце монолога, он сказал: «Какой актёр!» Я ещё сказал ему: «Александр Леонидович, ну что вы, я зазнаюсь». Он ответил: «Нет, вы-то не зазнаетесь».

ЛН: А вы могли бы мне охарактеризовать вашего персонажа? Потому что, повторюсь, у Борхеса он другой. А ваш – он на стыке этих двух вещей. Это важно.

НИ: Может быть. Я давно не перечитывал, вы уж извините.

Я скажу, в чём коренное отличие: мой персонаж – сугубо русский, православный, а персонаж Борхеса – сугубо аргентинский, католический.

ЛН: Мне кажется, что персонаж Борхеса – это какое-то инфантильное существо, которое такими глубокими вопросами не задаётся. В конце Борхес десять раз повторяет, что он от себя пытался что-то сказать про Писание, потому что, в общем-то, всё помнил довольно плохо, ничего не понимал, и стал читать Библию, на самом деле, именно потому, что читать было нечего. Он нашёл сначала томик какого-то аргентинского писателя, потом томик каких-то рассказов про землепашцев, а потом случайно нашёл Писание.

НИ: Да, я понял вас.

ЛН: Давайте рассмотрим его путь хронологически. Сначала он встречается с этим своим товарищем, который у Борхеса – его брат. Их диалог, их разговор про Иуду, чем инспирирован? Почему они об этом говорят?

НИ: Это не совсем понятно ни у Борхеса… Точнее, у Борхеса это логическое рассуждение, теософское, а у нас – я не совсем понимаю, почему Гость и хозяин говорят об этом в начале фильма. Недаром произносит хозяин: «Вы перезанимались, мой друг». Вот это мне и дало возможность говорить о том, что он несколько как бы нездоров, в каком-то полубреду он рассуждает, такую теософскую идею он выдвигает, из-за того, что он очень много об этом думал.

ЛН: Но вопросы – я думаю, что вы со мной согласитесь – вопросы трактовки Иуды и его роли, они, я так полагаю, вашего персонажа беспокоят до самого конца.

НИ: Здесь вы меня заставили подумать. До этого я отвечал довольно быстро… Я бы всё-таки не согласился. В моей концепции – нет. В моей актёрской концепции. Может быть, это не получилось… Может быть, Александр Леонидович хотел как-то по-другому, и вышло не так… Но я, как актёр, не думал об этом и не хотел этого.

ЛН: Тогда зачем он нужен в начале? Как вы это себе объясняли? Почему он отправная точка? Чтобы показать сферу интересов вашего героя?

НИ: Да, показать сферу интересов моего героя и показать, грубо говоря, что он с Марса прилетел.

ЛН: То есть, условно говоря, даже его интеллектуальная позиция в данном случае не очень важна – важен именно образ.

НИ: Важен именно образ, для меня, как для актёра.

Видите ли, в кино и театре всё значит событие – что произошло. А сам текст не так важен. И поэтому для меня, как для актёра, текст был очень трудный, потому что он был очень большой и надо было как-то оправдывать и так далее… И слава богу, что это было всё-таки кино, а не театр – в театре это вообще, наверное, поставить было бы невозможно. И в театре, и в кино, я повторюсь, всегда важно событие! И вот событие с этой девочкой, событие со свиньями, с тем, что он нашёл Евангелие и просветил этих людей – это всё события. Ряд событий.

ЛН: Очень интересно то, что вы сказали про свиней. По-вашему, это событие имеет значение для героя – то, что он видит этих свиней в реке?

НИ: Нет, не видит этих свиней, ни в коем случае. Это как бы космическое его озарение, он не знает, что произошло со свиньями. Эпизод со свиньями, когда он едет на коне и в озере видит этих свиней – это уже потом, а в ту ночь, когда эти работники угоняют свиней в море и топят их, у него под утро расцветают цветы.

ЛН: Понятно. Кстати, этой сцены тоже нет у Борхеса. Она придумана Александром Леонидовичем.

НИ: У Борхеса нет этой сцены, точно помню.

ЛН: У Борхеса они строят Ноев ковчег.

Очень трогательный, казалось бы, наивный монолог вашего товарища – я уже вас просто олицетворяю с этим персонажем, – когда вы едете в карете к нему в имение. Монолог про «золотой век», про то, как всё было замечательно когда-то… У Борхеса этого тоже нет. Кайдановский действительно столь лучезарно смотрел на то время, на «золотой век» культуры?

НИ: Это не обсуждалось, и потом, мне кажется, это сугубо художественный вымысел. Просто нужно было хозяину сказать что-то Гостю, а хозяин любит порассуждать, но когда доходит до дела, он сматывается. Так получается в фильме. Он играет даже в какой-то степени роль Иуды по отношению к Гостю. И поэтому то, что он говорит о «золотом веке» – пустые рассуждения, проезжая в пролётке: как было хорошо, какая природа и так