Homo cinematographicus, ars longa - Лев Александрович Наумов

ЛН: А произведение Борхеса о чём? Об этом же? Он же совсем не добрый у Борхеса. У Борхеса он такой рохля, вечный студент, до тридцати трёх лет учится.

НИ: Видите ли, говорить, о чём фильм, крайне сложно; говорить, о чём художественное произведение, крайне сложно. Когда Льва Толстого спросили, кто такая Наташа Ростова, он сказал: «Наташа Ростова – это я». Наверно, если бы его спросили, кто такая Анна Каренина, он бы сказал, что «это тоже я». И роль Гостя – это я, а фильм «Гость» – это Кайдановский. И мне трудно судить о Борхесе и Кайдановском, я свою точку зрения выразил, а фильм многоплановый. Может быть, этот фильм также о том, что через такую жертву – распятие – эти люди обретут язык, веру, своё братство. Это своего рода «Жертвоприношение» Тарковского в другом варианте.

ЛН: Понимаю, сколь трудно говорить об интерпретации, и я очень рад, что мы всё-таки смогли об этом поговорить. Я бы хотел сказать, что сам об этом думаю. Мне кажется, что ключевая фраза этого фильма и этого произведения – всё-таки, генотип-то у них один, именно из литературы появился этот фильм, Кайдановский его сделал существенно более религиозным, христианским и языческим одновременно…

НИ: Совершенно верно. Это уже не Аргентина.

ЛН: Ключевую фразу в фильме произносит хозяин. А у Борхеса её вспоминает ваш герой со слов его отца. Фраза о том, что все предания на Земле происходят потому, что кто-то что-то кому-то неправильно пересказал, и кто-то что-то забыл. Для меня произведение Борхеса просто ставит под сомнение всю христианскую доктрину в целом. Мне кажется, что эта мысль Кайдановскому не была близка, но, наверное, он об этом думал. Как вы считаете, фильм отчасти об этом или нет?

НИ: Мне, как актёру, трудно об этом говорить, я ведь выступал только в качестве актёра. Есть выражение «человекороль», вот у меня состоялась человекороль в этом фильме. Я человек глубоко верующий, поэтому для меня эта часть творчества Борхеса непонятна.

ЛН: Вопросы про «Гостя» у меня пока закончились. Скоро, если можно, мы посмотрим фильм.

Скажите пожалуйста, вы общаетесь с Паукште или ещё с какими-то актёрами, которые были заняты в «Жене керосинщика» и других фильмах Кайдановского?

НИ: Я писал, ещё при Горбачёве, Левану Абашидзе в Грузию, писал ещё одному товарищу в Грузию, но ответов тогда не получил. А потом я общался только некоторое время с Сергеем Раевским, помощником режиссёра, который тоже жил в Ленинграде. А с актёрами «Жены керосинщика» я никак не связан уже теперь.

ЛН: Понятно. А нам имеет смысл, может быть, не сегодня, посмотреть «Жену керосинщика» вместе? Может быть, вы мне тоже что-то расскажете, вспомните.

НИ: «Жену керосинщика» я помню и сейчас. Так что можете мне задавать вопросы, я очень хорошо помню этот фильм.

ЛН: Я просто планирую сделать так: мы сейчас сядем, включим фильм, диктофон я выключать не буду. И вы, если можно, будете говорить всё, что вспомните, что приходит вам в голову. Меня, главным образом, интересуют две вещи: какая в тот или иной момент ваша работа над образом, и что в тот или иной момент вам говорил Кайдановский.

НИ: Вы знаете, это будет очень неблагодарный труд, потому что Кайдановский говорил чрезвычайно мало. И говорил о моей роли – да все на съёмках говорили о моей роли – как бы в превосходных степенях. И только один раз он сделал мне замечание. Нет, второй раз ещё был. Когда была режимная съёмка, и я должен был при закате солнца срочно увести лошадь от озера со свиньями, я должен был увидеть этих свиней, срочно повернуть и броситься вон. Вы помните этот момент? Так вот, Кайдановский там при всей съёмочной группе меня обложил. И я с перепугу всё сделал моментально. Вот такой смешной момент был. Кайдановский, конечно, со своей деликатностью потом передо мной извинился, в отличие от других режиссёров, которые могут употреблять тонкую французскую речь, никогда не извинившись перед артистом.

А так я вспоминаю только его беспокойство о тексте, два момента порицания, разговор во время съёмок, когда мы сидели за столом с Леваном – хозяином… Кайдановский мне сказал: «Не ешьте его глазами», – я опустил глаза и в основном говорил с ним не глядя на него. Это не мешало нам общаться, потому что такое взаимодействие – глаза в глаза – очень сильное.

ЛН: Это смирение ваше?

НИ: Да, это можно прочитать как смирение, а лучше воспринять как актёрскую технику, потому что, если мы будем общаться всё время глаза в глаза, то мы просто устанем очень быстро.

Ну а так, в общем, он говорил что-то, я уже сейчас не помню точно, о том, что всё ещё не поздно для меня. Говорил: «Вы будете сниматься». Потом говорил: «Вы будете сниматься в каждом моём фильме». Ну, так у нас разговоров много не было. Он говорил: «Какой вы хороший актёр, вам нужно играть в театре, да не в академическом, а в таком, в котором бы вас понимали».

Я сейчас расскажу просто немножко о самом Александре Леонидовиче. Он, как я сказал уже, был жизнелюб, но очень строгий к профессии. Хороший товарищ, как многие люди того поколения – мы общаемся сейчас с Мишей Боярским, с которым учились на одном курсе, и с другими актёрами, с которыми учились на одном курсе. Александр Леонидович терпеть не мог зазнайства. Одного актёра он не пригласил на озвучание «Гостя», потому что, как он сказал, актёр зазнался.

Он знал прекрасно себе цену и понимал, что после съёмок у него можно задрать нос. Этого он терпеть не мог. И всё время говорил о зазнайстве. Поэтому, когда он сказал обо мне: «Какой актёр!» – я ему ответил: «Александр Леонидович, ведь я зазнаюсь». Он сказал: «Вы-то не зазнаетесь». Потом погладил меня по голове и сказал: «Как вы себя чувствуете после такого перевоплощения? Это было после диалога об Иуде.

ЛН: А в кого именно вы перевоплощались в тот момент? Не в Иуду же?

НИ: Нет, я же говорил – я перевоплощался в одну мою знакомую душевнобольную женщину. Зерно роли я взял от неё. Особенно сильно это надо было сделать в «Трёх версиях предательства Иуды», потому что иначе текст бы не звучал, не было бы игры, был бы голый спор: мы просто сидим –