Homo cinematographicus, ars longa - Лев Александрович Наумов

артист на артиста похож быть не должен». Поэтому Анатолий Солоницын – это настоящий артист; это человек, который лишён вкуса, у которого нет никаких… Он как бы «сорная трава». Вот это актёр и есть. Значит, здесь, видимо, какой-то «клинч» произошёл, может быть, личного свойства, не обязательно даже, связанный и с площадкой. Не знаю. Потому что отношения между ними, на мой взгляд, были идеальнейшими.

ЛН: Уже после «Простой смерти»?

ОШ: Нет, до. Хотя, получается, что да, потому что он же позвонил Кайдановскому в связи с моей ролью в его картине.

ЛН: Чуть-чуть подробнее про это.

ОШ: Но это уже было после… Нет, давайте, лучше то дорасскажу.

Значит, отрывки показали в училище. Они были приняты «на ура», и, надо сказать, многие люди – студенты ходили подглядывать в замочную скважину, как репетирует Кайдановский. Потому что для них он был Сталкер – фактически, духовный сын Тарковского. И, в общем-то, это соответствовало действительности. Поэтому возле замочной скважины всегда кто-то дежурил.

Он показал отрывки здесь и показал их на Высших режиссёрских курсах. Он нас туда и водил, кстати, однажды смотреть фильм «Сладкая жизнь» Феллини, который они обсуждали с Анатолием Васильевым (потому что именно в тот момент Тарковский уехал, и было ясно, что он уехал навсегда). И надо было хоть кого-то на какую-то замену ему. А курсы были очень толерантным местом, как я понимаю. Но это со слов Кайдановского. Потому что он сказал: «Ну вот, они обратились ко мне и сказали: „Саш, ну кого ты хочешь? Понятно, что вообще навряд ли может быть какая-то замена, но вот ты-то сам – кого ты хочешь в педагоги?“» Он говорит: «Ну, тогда Толю Васильева приводите, с ним можно говорить о каких-то вещах».

ЛН: Но он же всё-таки не кинематографист…

ОШ: Он снял два или три фильма. Но мы говорим о соразмерных фигурах. В сущности, как я понимаю, Кайдановский был прав. В театре Васильев был соразмерен Тарковскому.

ЛН: А почему спрашивали именно у Кайдановского, он же ведь не один на курсе был? Цымбал?

ОШ: Это был курс Тарковского. Не знаю, был ли Цымбал – мастера у них могли быть разными. Мне кажется, был ещё какой-то чех. А потом так получалось, что у Кайдановского, при всех историях, всё время был какой-то авторитет необъяснимый.

Я часто, обсуждая какие-то вещи, понимаю, что при всей оговорённости драматургической чего-то там, каких-то позиций, есть вещи иррациональные, их не оговоришь никогда. Вот почему у него был такой авторитет? Был ли он связан с кино? Мне кажется, что нет. Мне кажется, в нём был какой-то странный аристократизм. Это, кстати, когда-то даже Никита Михалков сказал: «Ну вот откуда он в нём взялся? Ведь, собственно, там неоткуда». А я думаю, что он его сам где-то вырастил в себе, и он у него прижился, этот аристократизм, он у него так и остался. Внешне он ему просто соответствовал, у него были идеальные внешние данные. Не совсем, правда, вот такого актёра, который бы снимался, там, в фильме «Семья Журбиных» или какой-нибудь истории про заводскую действительность. Он в этом смысле был полным противоречием всему тому набору типажей, которые они пытались выращивать. Выращивали тот серый кинематограф, который, как мне кажется, отчасти удался сейчас. То, что они тогда культивировали, стараясь как-то… Оно тогда находило сопротивление, а потом сопротивление пропало, потому что сам кинематограф стал такой херовый, в девяностые. Он стал исходить из того: «А чё мы можем?» И вот он получил то, что он «может».

Конечно, у Кайдановского всегда были максималистские взгляды на кино, он всегда хотел максималистского результата, и правильно. Наверное, он ориентировался на Тарковского. Потому что Тарковский тоже был перфекционистом. Но позиция Тарковского была несколько иной. Как я понимаю, Тарковского власть и любила, и ненавидела одновременно. Любила его, просто потому что она понимала своим каким-то диким инстинктом коммунистическим, что это гений. А ненавидела, потому что он хотел уехать из СССР. И вот эта «любовь-ненависть» очень долго жила. А Тарковский это всё очень чётко просчитал. Но он не просчитал того, что, конечно, как только он уедет, репрессии обрушатся на его ученика, который должен был играть в фильме «Ностальгия», между прочим. Да, и об этом шёл разговор, и Кайдановский об этом упоминал. И мне кажется, несмотря на то, что говорили, что он должен был играть роль, которую играл Янковский – на самом деле, это, возможно, была другая роль. Это была роль вот того самого, которого сыграл швед. По очень простой причине: он, этот швед, одет точно так же – просто точно так же, как одевался Кайдановский. Я, когда этот фильм увидел, был просто поражён. Эта шапочка, вся эта одежда, в которой, видимо, Кайдановский запомнился уезжающему Тарковскому, в этом фильме реализовалась. Поэтому разговоры о том, что Янковский «перебежал ему дорогу», я считаю, некорректными, потому что Янковский сыграл там ту роль, которую должен был сыграть. А роль Кайдановского – эта. Более того, она такая рефлексивная – именно такая, какой он, как бы, и есть. Думаю, для него она и была написана.

ЛН: Вы этот вывод делаете только на основании впечатления? Разговоров об этом не было?

ОШ: Разговор был о том, что он должен был сниматься. О роли не говорили. Поэтому я внимательно смотрел, в чём же он там должен был сниматься. У меня был единственный вывод – только этот.

ЛН: Пока мы не убежали вперёд, если можно, несколько шагов назад сделаем. Значит, однокурсник у Кайдановского был один – вы говорите, некий чех. Спектакль по «Алисе» когда был?

ОШ: Это отрывки, целого спектакля не было. Отрывки, правда, были доведены до невероятного совершенства, потому что он их показал Васильеву. Васильев посмотрел. Конечно, один «отрывок» ему понравился больше, другой меньше, но в принципе это было «то». Это было то, что он принял.

Рядом ещё должен был пройти показ Стаса Намина, и мы попали на этот показ вместе, потому что мы должны были смотреть, и в этом отрывке, который делал Стас Намин, участвовала группа «Экспрессия» и солист этой группы Борис Моисеев. Там разбросали какой-то сухой лёд… А вот сидит Кайдановский, сидим мы, которые только что играли, дымится сухой лёд, выходит Борис Моисеев, и выходят две очень красивые тёлки – одна полноватая, но тоже очень красивая, молодая, а вторая худая. И когда Кайдановский увидел, что я на неё так смотрю, говорит: «Ну что, хочешь, я тебя