Homo cinematographicus, ars longa - Лев Александрович Наумов

ЛН: А сколько вам лет тогда было?

ОШ: Двадцать лет. Я поступил в шестнадцать лет в театральное училище и закончил его в двадцать.

На съёмки пришёл и Алексей Тегин[41]. С этим человеком я дружу. Он с двумя высшими образованиями. У него и Суриковское, и музыкальное высшее, и он там играет на гитаре. Про него мне Кайдановский сказал: «Сейчас ты увидишь человека, который играет на гитаре круче, чем Пако де Лусия». Надо сказать, что получить такую вот оценку от Кайдановского – это очень высоко, он реально слушал Пако де Лусия, всё это не носило характер гипербол. Это было прямое утверждение.

ЛН: Значит, между отрывками из «Алисы в Стране чудес» и съёмками «Ионы…» вы почти не общались? А дальше что?

ОШ: А дальше у нас началось общение. Я женился, переехал в Москву. Я стал часто у него бывать. У него был очень тяжёлый период. То был момент, когда начиналась вся эта Перестройка, но она не касалась ещё людей, которые… ещё, кстати, пострадали всё-таки от советской власти. Он явно был из этого числа. Ну, он не сидел в тюрьме. Но тем не менее, многие вещи для него были ограничены. А он многие какие-то моменты специально выставлял на показ. Он рассказывал, я помню: «Да, я снялся в фильме о Дзержинском в роле Крыленко. Я сыграл Крыленко так, что его полностью вырезали из этой картины»[42].

И вот, это было время, когда должно было что-то происходить. Кстати, тогда постепенно что-то и начало происходить. Как ни странно, Кайдановскому удалось на киностудии «Ленфильм» снять картину «Простая смерть», куда он пригласил Приёмыхова. Я тогда в первый раз увидел Клименко. По-моему, Клименко тогда приехал из Франции откуда-то. Тем не менее, у Клименко всё было в порядке. У него была какая-то русская любовница, с которой он ездил на машине и, по-моему, попал в аварию. Может, я что-то путаю. Причём, там, во Франции попал в аварию. Тем не менее, за Клименко всё время какой-то романтический флёр распространялся. А, допустим, Георгий Иванович Рерберг – я его видел только на партикабле, он всё время где-то на партикабле сидел, какие-то отдавал ценные указания, ну, собственно, дальше партикабля всё не происходило. Поэтому Рерберг был очень таинственной фигурой. Я его видел только за работой, только в себе всё время.

В тот момент, где-то с восемьдесят пятого – восемьдесят шестого года мы начинаем активно общаться. Меня всё время волновала проблема дефицита знания. Я считал, что мы здесь знаем недостаточно, а большая часть книг шла из Дома книги. Были книги для служебного пользования (ДСП). И они отчасти попадали в Дом книги. В частности, тогда вышло первое издание книги «Быть или иметь» [Эриха Фромма], и Кайдановский не знал, что это за книга. Я сказал, что это очень важная книга, её надо обязательно иметь. Я о ней мечтал, я её видел в каталогах, но её не было на прилавках. Тогда он пришёл к Лоре туда, на второй этаж.

Лора была директором вообще всего этого дела. Лора сказала (а она была тогда с апломбом, такая – при этом она, конечно, ценила Кайдановского – с апломбом, потому что к ней много, кто шёл, ведь Лора снабжала людей какой-то невозможной литературой): «Ну, Саш, тебе-то я это, конечно, достану…»

И хотя бы увидеть даже эту книгу – для меня это было… Потом книга Роберта Музиля «Человек без свойств» – тоже был важный такой… Она только-только появилась. Я не знаю, переиздали ли её… По-моему, переиздали. По-моему, в переводе [Соломона] Апта. Да, тогда удалось всё это получить, вот с «Человеком без свойств» было проще, чем с «Быть или иметь».

Конечно, в какой-то момент информационно наше общение было только в одну сторону, да? Потому что… что я чего-то не знаю – для меня это всё время было какое-то неудобство, чего я не мог сказать о своих бывших сокурсниках, которым, по-моему, на всё было наплевать. Ну и из-за этого они, конечно, удостаивались моего презрения, потому что, как бы удачно ни складывалась их судьба… Они поступали в «театральное» училище, а я поступал – «в искусство». У нас были разные цели. Я для себя это чётко тогда понимал, неважно, буду я, там, актёром – вообще это не имеет никакого значения. Я буду заниматься ис-кус-ством! И этим, и этим, и каким угодно, каким мне будет нравиться сейчас. А вот фатальных обстоятельств я не принимаю.

Да, в какой-то момент появился Валера. Валера, видимо, пришёл с рекомендацией от Панкаратова-Чёрного, потому что Панкаратов-Чёрный каким-то образом был связан с Алтаем – обрати внимание. А Валера – он же тоже с Алтая, из Бийска. Но Кайдановский к нему очень хорошо отнёсся, проникся.

ЛН: А что связывает с Алтаем Кайдановского?

ОШ: Ничего, но почему-то всё хорошо так складывалось… Нет, он просто хорошо отнёсся к нему. Я не знаю, почему так это подкупилось – ну просто по-человечески всё было. И, с другой стороны, получилось, у него два ученика таких, но уже не в институте, а по жизни – я и Суриков. И в это время с Кайдановским произошла такая вещь: наконец ему разрешили – должны были разрешить – выехать за границу. Но для этого он должен был совершить по советским правилам две поездки в социалистические страны, чтоб не о…еть до срока – он должен был обязательно куда-нибудь поехать. Одна из них, конечно, Монголия. Он должен был поехать туда на презентацию каких-то дней советской кинокультуры и фильма Эйзенштейна «Броненосец Потёмкин». Разумеется, он приехал оттуда в полном восторге, он привёз оттуда какие-то монгольские ножи, заточки. И ещё больше его, конечно, удивило то, как его встретил Улан-Батор, потому что на центральном кинотеатре, где должны были идти эти «дни», висела надпись на монгольском языке (а там, как известно, кириллический был алфавит): «Хуяк Потёмкин». «Хуяк» – это броненосец по-монгольски.

Потом он съездил ещё куда-то, и, наконец, наступил момент, когда он должен был бы поехать во Францию. Не помню, на что – может быть, это была просто поездка с группой кинематографистов, может быть, ещё что-то…

ЛН: Если во Францию, то, видимо, в жюри Каннского кинофестиваля…

ОШ: Нет, это раньше происходило. И он сказал, что ситуация,