Homo cinematographicus, ars longa - Лев Александрович Наумов

с ней познакомлю?» Я как бы растерялся, а вот Костя, который играл Безумного Зайца, сказал: «Я хочу, чтобы меня с ней познакомили». Это ничем, по-моему, не закончилось, потому что это были люди вообще из другого мира.

Отрывок у Стаса Намина не приняли (а он был в мастерской у Эмиля Лотяну) и сказали: «Давайте, традиционный отрывок сделайте». А там танцевали, естественно, там никакого отрывка, в сущности, не было, а он должен был драматический отрывок показать.

Потом мы пришли на обсуждение фильма «Сладкая жизнь», и, конечно, это было обсуждение двух человек (хотя сидел полный зал): Анатолия Васильева и Кайдановского. Диалог был между ними. Формально в это время Кайдановский уже учился на курсе у Сергея Соловьёва. И я его спросил: «А всё-таки, как вы оцениваете своё положение: вы учились раньше у Тарковского, а теперь – у Сергея Соловьёва. Есть какая-то разница?» «Да, – говорит, – конечно, разница есть. Тарковский – гений, а Серёжа Соловьёв – просто мой друг. Чему я могу у него научиться?»

Говорили мы с Кайдановским о Тарковском. Меня интересовала и тогда, и сейчас тема неопознанных летающих объектов и других вещей. Кайдановский, конечно, посмотрел на меня с юмором и сказал: «Вообще Андрей Арсеньевич этим очень сильно интересуется, это его тема, но меня ты на неё не разведёшь, я во всё это не верю». Хотя, как потом оказалось, всё не так просто. И я потом об этом расскажу. Это не связано с гуманоидами, но с паранормальными явлениями связано.

ЛН: Так расскажите, чего откладывать.

ОШ: Это, кстати, связано с тем, что, когда мы зимой поехали снимать фильм про тувинских шаманов, мы должны были встретиться с шаманом… Там какой-то разговор, что мы с ним сейчас встретимся, и я говорю (ещё до сканадала): «Александр Леонидович, у меня к вам есть большая просьба (а я тогда любил одну девушку): я знаю, что эти шаманы – вы в них не верите (а он действительно говорил: „Я в это всё не верю, это, скорее, элемент этнографии“). Ну, вот если это „элемент этнографии“, я прошу вас, и очень серьёзно, чтобы этот шаман по моей просьбе провёл „чёрный обряд“ – обряд мести». Кайдановский напрягся. Да, он, конечно же, ни во что не верил, но обряд мести – это было слишком. Он сказал: «Нет, всё, что угодно, только не обряд мести. Нет, „чёрный обряд“ он проводить не будет, я не буду просить». Я говорю: «Но вы же не верите, этого же ничего нет, это же ерунда, это – цирковой номер!» «Нет, никакого обряда мести не будет!» И поэтому тут мы разошлись. Хотя, как сказать: мы-то, как раз, получается, сошлись, потому что вроде он «не верит», а к обряду мести, тем не менее, отнёсся серьёзно. «Ладно, – говорю, – хорошо. Вы меня, конечно, очень разочаровали…»

Конечно, было ясно, что Кайдановский – исключительная фигура по многим позициям. Ну, наверное, и по каким-то психическим. Было ли это всегда адекватно? Для меня это тоже проблема, потому что есть вещи, которые несколько на грани этики находятся. Я не буду говорить, какие – не по отношению ко мне. Хотя нет, были и по отношению ко мне.

Когда мы делали картину «Жена керосинщика», там был такой момент, когда Кайдановский поссорился с директором. А директор был тот же самый, что и на картине «Холодное лето пятьдесят третьего года» – я уж не помню, как его звали. И он пришёл ко мне, этот директор… А директор – что-то он его, видимо, задел очень сильно. Кайдановский мог сильно задеть. И он мне сказал: «Всё, картина остановится». А картина, в принципе, не должна была остановиться, потому что было снято семьдесят процентов материала, и в пролонгацию такие картины не попадали; как правило, их доводили до конца. Но он решил, что картина остановится, потому что Кайдановский уволил того, сего, третьего и его тоже уволил. Пришёл к Досталю, Досталь был тогда директор «Мосфильма».

ЛН: Тот Досталь, который режиссёр и работал на «Сталкере»? Или брат?

ОШ: Брат, брат. Владимир. Вообще они все, кстати, родственники Николая I. Прямые потомки. Но у них, с другой стороны, и иранская кровь есть. У обоих братьев. Но рыльца у них в пушку.

Так вот, к чему я всё это рассказываю: он пришёл ко мне и сказал: «Шишкин, я тебе предлагаю какие-то там „девайсы“, ты тоже должен уйти с этой картины». А как я мог уйти с этой картины, если Кайдановский мой друг?! Я тут же пришёл к Кайдановскому, и всё ему выложил, что против него готовится, по сути, заговор, что пролонгация готовится. Он на меня вспылил: «И ты хочешь с ними! – почему-то (это было нелогично вообще), – И ты тоже уходи!» Я говорю: «Ну было бы странно, если бы…»

Мне это было обидно, честно говоря. Было ясно, что я ничего подобного… Иначе я бы ничего ему не сказал. Он просто «завёлся», но, видимо, это было связано с тем, что у него была такая психика. Была очень подвижная психика, и всегда было ощущение собственной исключительности. Оно всегда было очень сильным. И, может быть, из-за этого и были определённые проблемы психического характера. Может, слишком сильно он форсировал нервы, и, думаю, что те самые инсульты с этим были связаны, потому что всё время был какой-то накал, который сложно даже чем-то смягчить. Вот просто накал.

Ну вот. Отрывки были показаны, и Кайдановский на некоторое время исчез из училища. Ему они в зачёт попали, всё в порядке.

Кайдановский должен был делать ещё отрывок. Он начал его готовить. По Томасу Манну.

ЛН: «Иосиф и его братья»?

ОШ: Нет, какой-то рассказ. Сейчас уже не вспомню. Там должно было быть занято трое актёров: такой Алексей Маслов, который сейчас работает в РАМТе, Ирина Метлицкая – может быть, ты помнишь такую актрису очень красивую, и ещё один актёр – Голубев, который сбежал в Америку в восьмидесятые годы, а до этого работал в Вахтанговском театре (но, естественно, тогда он ещё учился). Мне кажется, что у Кайдановского был роман с Ирой Метлицкой, потому что она была очень красивая – нереально красивая женщина. Почему я делаю такой вывод? Потому что однажды он очень загадочно сказал (в восьмидесятые годы): «Да, пришлось многому её научить». Меня тогда так это вдавило в кресло.

Она была актриса с такими данными, которые обычно бывают у американских актрис. Но так как у нас нет института «звёзд», мы