Homo cinematographicus, ars longa - Лев Александрович Наумов

«недо-», «недоделанный кинематограф», «страна невыученных уроков», мы эти уроки начали учить в эпоху Александрова и Эйзенштейна, который, по сути, был американским, в каком-то смысле, режиссёром, потому что он создал систему типажей.

Кстати, об этом тоже очень любил размышлять Кайдановский. И эти типажи оказались прям вот в «List A» американского кинематографа. Но их создал Эйзенштейн. А Александров был учеником американских кинематографистов, он создал тот самый комедийный советский кинематограф – бурлескный, невероятно высокого уровня, который вообще никто не повторил даже. И вот это мне казалось тоже всегда каким-то таким большим парадоксом: мы с американском кинематографом находимся в прямом родстве. И он с нами, и мы с ним – такой странный симбиоз.

Сейчас возвращается, на мой взгляд, время «типажности», и очень эйзенштейновской такой «типажности». Кайдановский высоко ценил Эйзенштейна. Обсуждали как-то, не помню уже подробностей, «Броненосец Потёмкин», «Ивана Грозного». Правда, про фильм «Александр Невский» он сказал: «Ну этот фильм я посмотрел в детстве, и уже тогда мне было ясно, что это плохой фильм». Не знаю, что его там так задело, но это было смешно.

ЛН: Как вот складывались ваши отношения после отрывков?

ОШ: А я уехал неожиданно. Я распределился в город Тбилиси. Стал работать там в ТЮЗе. Я москвич, но уехал в Тбилиси. Достаточно тяжёлое было время, а я такой человек малоприспособленный к действительности. Через каждые два месяца я летал в Москву, чем возмущал моих театральных коллег. И внезапно в один из этих приездов в Доме книги на первом этаже (а там продавались неожиданно иностранные какие-то альбомы) я встречаю Кайдановского, и он говорит: «О, привет. Ну чего, как дела вообще? Пойдём ко мне». Мы вышли из Дома книги. А он там дружил с Лорой[38]. И Максим, её сын. Я сейчас думаю, что у Максима находится часть архива Кайдановского, который ему передала Пиварс. Я с ним потом работал в газете «Сегодня» как журналист: у меня жизнь была самая разнообразная. И я пришёл к Кайдановскому – как ни странно, тогда я впервые к нему домой пришёл. Или нет, был ещё до этого случай – конечно же, когда снимался «Иона, или художник за работой».

ЛН: Расскажите, как это всё происходило.

ОШ: Кайдановский пришёл и сказал: «Ребята, у меня такая проблема». По-моему, он продал к этому времени свой автомобиль. У него была «копейка» или какой-то такой жигуль раздолбанный. А он уже в это время находился в депрессивном состоянии. Он только что показал «Сад», где у него сыграл этот китаец – Чин Го Пин, по-моему, его звали. И он находился в состоянии – я помню его выступление в ЦДРИ перед этим фильмом, и зашёл разговор – видимо, сидели в зале какие-то провокаторы КГБ, потому что сразу разговор зашёл вдруг о Тарковском. А Тарковский уехал. Тарковский – это антисоветская звезда. Это человек, который «зажигает звёзды на американском флаге», как минимум. Так вот: «Расскажите, что Вы думаете о Тарковском?» И он говорит: «Ну а что я думаю? Это гений, которого мы потеряли, он от нас уехал», – и всё такое. И, конечно, зал в этот момент погружается в тишину. Потому что в «доме покойного не говорят о верёвке». Этого человека нет. Нет этих людей – они уезжали, и их не было. Они просто где-то находились в параллельном мире, говорить про этот параллельный мир можно было только плохо. Ну, либо в связи с чем-то, что нам каким-то образом было выгодно. А он говорил хорошо. И не просто хорошо, а не скрывал своих симпатий.

Значит, он рассказал: «Вот, я продал свой автомобиль…» Почему я об этом вспомнил? Потому что как-то он говорит: «Ко мне подошёл Эльдар Рязанов и говорит: «Ну, Саш, как у тебя дела?» «Ну как, Эльдар Александрович? Я вот сейчас хочу снять свою картину, денег нет, поэтому решил продать свой автомобиль». А, надо сказать, в СССР сам по себе автомобиль – это был элемент престижа, роскоши. Я вот тоже удивляюсь: собственно, он был суперуспешной фигурой, и ему досталась вот эта квартира, которая, сейчас тоже существует, но там какая-то частная квартира, комната. Видимо, просто после развода с Симоновой, и всё такое… Мне говорили, что вообще там раньше была мастерская графика Бисти[39]. Был такой классный советский график – Бисти.

ЛН: Это Сивцев Вражек?

ОШ: Нет, Сивцев Вражек – это уже последняя его квартира, в которой он почти не жил даже. Это улица Воровского. Внизу был театр Васильева – прямо в подвале сидел. Наверху тоже Васильев захватил помещение. А вот на третьем этаже находилась комната в квартире. Комната была большая – пятьдесят шесть метров. Потолок, по-моему, пять или шесть метров. Собственно, там он и снимал «Иона, или художник за работой». Стены были покрашены графитом Георгием Ивановичем Рербергом, который умудрился туда даже припереть партикабль, чтобы с него снимать. А стены закрасил графитом. И вот, собственно, эта комната и превратилась в павильон «Иона, или художник за работой».

Есть интересная вещь – я её, конечно, потом заметил, но это так: был художник Шерстюк, он помер, спился. И актриса Майорова, жена его, тоже сгорела. И он знал Кайдановского. Я это потом только понял, но уже не спросишь. На нервной почве, кстати, спился, после смерти своей жены, сгоревшей почему-то, сгоревшей на улице. Я вдруг увидел картину Шерстюка – уже Кайдановского не было в начале двухтысячных, а Шерстюк был ещё жив – я увидел картину Шерстюка (а он в фотографическом стиле работал), где изображён Кайдановский в коридоре этой самой квартиры, рядом со своей комнатой, и я тебе скажу точно: это был период работы над «Ионой…» Я почему-то думал тогда, и хотел сказать это Сурикову[40], и, по-моему, даже сказал, но всё это, как у Сурикова бывает, «прошлёпано» и вообще ничего не значит. Я ему сказал: «Купили бы вы эту картину». Потому что это (она огромная, кстати) – прямо вот тот мир реконструирован в чистом виде: ты его видишь, ты стоишь, и он стоит… Но всё это оказалось втуне. Я не знаю, где эта картина Шерстюка. Но она есть. Мы с Шерстюком обсуждали тогда её.

Надо сказать, Кайдановский привлёк для съёмок в этом фильме тоже звёзд: Плотников, Аринбасарова, ещё много всевозможных людей. Ну и мы там стояли, мы рисуем – я рисую одну из картин. И для меня, конечно, был шок: туда пришла модель, она разделась догола… Я уже был