Иррациональный модернизм. Неврастеническая история нью-йоркского дада - Амелия Джонс

Я зарываюсь в мусорную корзину у Вашингтон-сквер голубь садится на мою корочку хлеба – решаю вернуться в смрадный потайной подвальчик выпивох молить Марселя любить меня и денег на суп хотя бы одну миску. Спешу, укрепившись надеждой по загаженнымпомётом улицам размеченным спаривающимся воплем автомобильных шин – 1919-й на дворе как-никак война прошла а с ней и конскаятяга, – моё одолженное боа с прицепленной птичьей клеткой тащится в сточной канаве – буду вонять как они от пропахшихжиром улиц города. Нью-Йорк. Так и останусь тут навсегда ходячим изгнанником143 – одна. Мимо проносится КД на непропечённом лице – унылосаможаление: в артпространстве мужикогруппы мужикотрёпа ей не место. Глубоко вдохнув вновь ныряю сама раскрыться как есть – жертва попрошайка – с щитом отстранённости я не картинка а сила на марше. Синюшно увядаю на ходу. Бандиты почуяли добычу. Во мне отчаянная сила – обморока не будет.

Что-что а войти мы умеем:

салон – кабинет —

банкетный зал:

бездонно серьёзный шут

капризная безмятежная сила141

До моего конца ещё далеко. М-Ф-МР сыплют монетами чтобы ускользнуть выпихнуть меня напившисьнакурившись Ф напевает мне в спину:

Запах Дада ничто, ничто, ничто

Это как твои надежды: ничто

Точно твой рай: ничто

Как твои идолы: ничто

И твои политики: ничто

Как твои художники: ничто

И твои верования: ничто148.

Горло, всё тело пересохло, спотыкаясь, выбираюсь наверх – на улице стыло но там я осваиваю пространство погружаясь в радостный, тихий, ужасный опыт детства. Вот я опять в Свиноустье и в Берлине ненавижу немецкую гниль и прелую вонь себялюбивых поджигателей войны149.

Тащусь опять через Сквер сквозь слововолны протеста: больше денег меньше смен меньше грязи грустныенеряхиработяги чеканят лозунги «Работы работы работы». Лучше или хуже женщин скандирующих голосовать голосовать голосовать – за что?159 Как твои идолы: ничто. Дада-большевик мама-большевик – там не до голосования только жёсткий закон против человеческой природы. Отсекаю протесты моя жизньживойплоти идёт внутри – никакого вмешательства. Ракетой ВВЫСЬ – моя душа-мы всем ДОВОЛЬНЫ! Душа моя – я твоё тело!151 Наконец могу сбежать от словесной грязи мусоровони пропитанного выпивкой Нью-Йорка скрываясь вовнутрь к моему ужасному сердцу.

Берегись полиции – не попади в могилу прыгнув с подножки трамвая, беги с собаками свернись покойно калачиком – дома? сердечное скитание скорее – квартира грязная дыра с крысами, мышами и прочими друзьями – они хотя бы не огрызаются в отвепё52. Представляю, как соседи сплетничают рисуют меня такой «утончённой недотрогой баронессой» – невыносимая толкотня наполненных ненавистью тел втиснутых в здания одно на другое на третье (куча перерастает саму себя). Звонбанок на заднем дворе шум гам – по мозгам – невозможно – город переборетменя -153

Что такое город всего лишь моё шарканье по заданной траектории под грузом добытых вещей моя лиловая плоть движется убегая от ярлыка картинобъекта в глазах художника (довольно! М-Ф-МР). Я для вас лишь талисман, воспоминание о Европе утерянной на сломе веков – жизнь искусствфемёсел денно женщины сменяются пока гений рассыпается – все эти мерзкие истории сидят в моем телё54.

Чтобы вырваться из когтей перегоревших и растраченных гениев пришпиливающих женщин в своих машинных картинках – разворачиваю вумевсердце поэмы города – предметы – шороходя телом по сыротусклым улицам -

Ужасное Сердце

Городская суматоха – ветер в ушах

ветертанца: коленивтраве —

цветывдуше – шелковистый – шелестящий —

легконогий – рассекает – проказник —

заигрывает – мечется – треплет —

течет – стелется – пригибает —

дразнит – целует: древолапы – траву —

рукиноги – губы.

Суматоха улиц на барабанной перепонке —.

Ночь одиноко

Заглядывает внутрь —:

качаясь на луне!

Бледной – задохнувшись от красоты —

не хочет делиться счастьем!

в голубом космосе – она вспорхнула с моей груди —

в причудливом свете —

сестра ужасная моя

Коленивтраве цветывдуше —

запахракушек – мояморячка —

леснаяохотница – джунглемудрая —

глаза в пустыню —

на сердце выскочила из груди —

хлещет красотой —

бежит на плаву —

через дымовую трубу —

речка фольги —

навстречу

чужому сумрачному сердцу!

Благослови мои ноги!155

Я поистине увядаю в убогом материализме Нью-Йорка155. Здесь я

Отщепенец —

Подвешена —

Среди —

Пространства —

Недалёкий лжец

Раздраенный

Сокрытый

Плевок —

Заляпан потом

Паяцлюбви

Секс-озноб

Бесславный

Проклятый

Липкий

Адскиймусор

Куаава!

Страсть

Отвага

Действо

Жизнь

Оргазм

Смерть

Земля:

Утроба —

Колыбель

Солнце:

Фаллос —

Стержень157

А вот и конец ошибке: Америка – этот стремительный – зубодробительный – пьянящий период всеобщего увеселения – в Нью-сион-Йорке – 158 Вот уже скоро, вернув те деньги, что задолжали мне (Шамберг обещал ю долларов!!!) – отправят меня обратно в Германию – к жизни – к чудовищной бедности и обязанностям – я сгину по чистой формальности – зима уже близко заледеневшие улицы разворачиваются под шаткими ногами – я на улице – дрогну. Потом Париж, мечты о школе моделей похоронил отказ в консульстве – и я опять на морозе – снова – и снова. Гут не место отщепенцам – только в их историях, словах, телах, представлениях. Я выступила блистательно. Всегда159.

Нью-Йорк: жизненный дадаизм

Я порхаю по оживлённым проходам, жалобно-кричащим коридорам Нью-Йорка, мне попадаются серьёзноликие поэты, счастливые на три четверти, опустошённые и шутливые футуристы-художники, жены поэтов с короткими поводками, на которых семенят их мужья, исполинобородые бурлящие скульпторы, проститутки, которые совсем не проститутки – и Эмма Голдман.

Максвелл Боденхайм – Эми Лоуэлл, ок. 1916

Тоскующие по дому нью-йоркцы могут выбрать «Город» с его шумом такси.

Запертым посреди материка калифорнийцам рекомендуем опцию «Вставай на сёрф». Выбор за вами: перекройте гудки машин… голоса из-за стены в отеле –