Фиалковое сердце Питбуля - Лана Муар

Дернувшись от папиного окрика, я едва не поскользнулась и чудом удержала равновесие, правда при этом оборвала половину душевой шторки с пластиковых колец.

– Я уже выхожу, па!

– Давай уже шустрее… лебедь, блин, растудыть твою… Галь! Где у нас анальгин? Мало того, что башка гудит, так ещё и эта там в водоплавающее решила окуклиться!

– Дядь Вась, так-то окукливаются гусеницы, – опрометчиво решила вклиниться в папину тираду Манька. За что и поплатилась не менее гневным:

– Манька! Давай без этих своих… Галь! У нас минералка есть? Понарожали гениев, чихнуть некуда… Ещё и сумки эти с рыбой выволокла раньше времени… Галюнь, лапусечка…

– Господи ты боже мой! – отозвалась мама. – Держи уже, фанат. Знала бы, как ты наотмечаешься… Девчонки-то при чем? Чего взъелся с утра?

– А чего она там? – поникшим голосом спросил папа и жадно забулькал водой. – Спасибо, Галюнь. Что там ещё надо? Давай я хоть в машину потихоньку таскать начну? Народили красоту… Скоро мусор выкинуть два часа собираться будет, что уж про дачу говорить.

Побурчав себе под нос, папа звякнул ключами и, хэкнув, пошел загружать машину, а я торопливо выскользнула из ванной, насухо вытерлась и, завернувшись в оставленный с вечера халат, освободила место Маньке. Собралась идти на кухню, но решила для начала проверить телефон, который порадовал меня моргающим индикатором.

Назар: С добрым утром, Эвридика Васильевна. Так как вас нет в городе, пришлось отказаться от идеи насладиться панкейками с кленовым сиропом… Ээээх… :(

Не раздумывая ни секунды, я отбила ответное сообщение. Перечитав, удалила большую часть, потом, задумавшись, вернула стертое обратно и добавила к получившемуся подмигивающие смайлики, чтобы поделиться своим хорошим настроением.

Эвридика: С добрым утром, Назар Георгиевич. К счастью мама решила испечь оладьи. Кленового сиропа у нас нет, зато есть сгущенка. Обещаю съесть пару штук за Вас, Назар.;););):*;););)

От маленькой проказы в виде «случайно» попавшего в середину подмигивающего отряда смайлов одного другого, целующего, у меня заалели щеки, но почему-то душа потребовала оставить этого диверсанта, и пока я не передумала палец сам опустился на кнопку отправки сообщения. Галочка доставки. Две галочки о прочтении. Я застыла, увидев скачущий карандаш, и выдохнула, прочитав ответ.

Назар: Премного благодарен!!!*!!!

Не заметил.

Обыкновенно дорога от дома до дачи занимала у нас немногим больше сорока минут, но после нашего вчерашнего «купим девочкам трески» она растянулась в два часа. Пока объехали всех маминых подружек и раздали им пакеты с начавшей таять рыбой – день выдался на удивление солнечный, как мое настроение; пока завернули на заправку – папа ни разу в жизни не выезжал из города, не заправив бак под горлышко; пока доехали… К моменту, когда мы с Манькой выбрались из машины и поскакали открывать ворота, чтобы папа смог заехать на участок, солнце успело подняться ещё выше и начало припекать с такой силой, что, перенеся в два захода оставшиеся пакеты с продуктами, единственное желание, которое посетило наши «дурные головы», встретило папино фырканье и мамино:

– Девочки, давайте только без фанатизма.

Естественно мама увидела частое кивание и услышала обещание дичать исключительно в меру, вот только выскочив на улицу с прихваченным с собой гамаком нам в спину прилетело:

– Эва, Манька! Почки простудите, я вас жалеть не стану!

Каким образом можно было застудиться, если по нашим меркам наступило лето, а гамак можно натянуть в месте, где не было даже намека на ветерок, мы не поняли. Зато пятиминутное валяние с постоянно прищуренными глазами подкинуло действительно здравую мысль – нам срочно нужны шляпки. Пара соломенных головных уборов, привезенных маме в подарок одной из подруг, негромкое поскрипывание гамака, солнышко и хихиканье Маньки, не донесшей до морозильника ведёрко с пломбиром – счастье, да и только. Мы уплетали мороженое, болтая ни о чем, взрывались от хохота, вспоминая, как Манька впервые согласилась составить мне компанию и ее смущенный шепот в ответ на любой вопрос моих родителей. Казалось бы это было уже давно, а мы помнили все, как будто это случилось вчера.

– Привет, соседи! Палыч, я у тебя тачку возьму?

– Добро. В сарае в углу глянь.

– Галь, привет. Вы с ночёвкой?

– Скорее всего.

– Тогда давайте вечером к нам в баньку? Своей-то нет.

– А вот это мы, Сергеич, посмотрим! Как бы кто слюной не захлебнулся.

– Ой, Палыч, не смеши. Уже третий год твои сказки слушаю, а что-то никак не захлебнусь. Все завтраками кормишь.

– Давай-давай… Взял тачку? Вот и шуруй свой навоз возить! Помыть после не забудь!

– А мы не гордые – возьмём и помоем. И с баней я ж от чистого сердца, а ты, Палыч, все как всегда… Через навоз.

– Сергеич, иди уже. За приглашение спасибо, конечно. Надумаем, так придем.

– Вот и подумай.

Шум приезжающих машин, приветствия, вопросы про картошку и удобрения, теплицы и что у кого уже взошло, а у кого нет – привычные, почти фоновые для дачи звуки и разговоры. Среди которых чаще всего звучало тревожное: «Погода для черемухи уж больно жаркая. Как бы не вдарило и не поморозило.» Я откинула голову назад, почти свесившись с гамака, посмотрела на раскидистое дерево, усыпанное белыми цветами, и чуть не совершила сальто назад с переломом всего и вся, когда негромко хлопнула калитка и раздался голос:

– Добрый день. Василий Павлович, Галина Никитична. Надеюсь, мы не помешаем?

– Мама, – пискнула Манька.

Она дернулась, сдвигаясь на край, где я и так едва балансировала в нечеловеческой позе, пытаясь вцепиться пальцами в гамак, выронила из рук ложку с мороженым, и оно, по закону подлости, упало не куда-нибудь, а мне на голый живот. Взвизгнув больше от холода, чем от потери равновесия, я взмахнула рукой, ища хоть какую-то опору и вместе с ней, сорвавшейся в ультразвук, растянулась на земле.

– Тук-тук-тук, Эвридика Васильевна, а я вас вижу, – раздалось через мгновение у меня над головой. – Что-то ищете или прячетесь?

– Сажаю, Назар Георгиевич, – ляпнула я в ответ первое пришедшее в голову и сорвалась в хохот от веселого и озадаченного вопроса:

– И как? Растет?

– Не очень.

– Позволите? Глок… Миш, помоги Мане.

Он подал мне руку, помогая подняться на ноги, широко улыбнулся, заглядывая в глаза, а потом, выдернув из моих волос какую-то травинку, оглядел ее и поцокал языком:

– Кажется, Эвридика Васильевна, оно уже больше не вырастет. Привет, Эва.

– Привет.

33

Свободные брюки цвета хаки с двумя десятками карманов, кроссовки, футболка и куртка, полчаса назад небрежно отброшенная на козлы. Я уже битый час смотрю со своего наблюдательного пункта на Назара – первые сорок минут украдкой, а потом уже не скрываясь. Впитываю его движения, ловлю обрывки слов, которыми он переговаривается с мужчиной в видавшей лучшие времена спецовке. Рядом с ним его друг, Михаил, чаще Глок, выдающаяся фигура, даже на фоне не маленького Семёновича. Только мои глаза смотрят не на них. Они прикипели к Назару, его рукам, взъерошенным волосам и карандашу, сунутому за ухо. Не думала, что наблюдать за работающим мужчиной интересно, но смотрю, смотрю, смотрю. И никак не могу оторваться. Манька сбежала помогать маме готовить обед – испугалась Миши-Глока. Я тоже, минут десять назад, уже не в первый раз дала себе слово, что ещё пару минут посижу и… все никак не уйду. Не могу подняться и уйти. Ведь там Назар. Он магнит. И я тянусь к нему. Чувствую, что тянет с каждой минутой сильнее. А когда его рука поднимается к челке и смахивает ее со лба, и пряди через минуту снова возвращаются обратно, меня буквально подмывает подойти и потрогать их. Хотя бы на секунду прикоснуться. Может, не стой рядом с Назаром папа, я бы подошла чуть ближе, чтобы послушать о чем они говорят, узнала причину, по которой хмурятся брови, а пальцы, побарабанив по одному из карманов, взлетают к карандашу и начинают что-то чертить на перевёрнутом ватмане. Двое мужчин – папа и Семеныч, – склоняются над появляющимся наброском, и если папино лицо озаряется довольной улыбкой, то Семёнович начинает озадаченно тереть