Фиалковое сердце Питбуля - Лана Муар

выгрузил «шаражников» и поехал вставать на прикол в конец линии, а второй, с манипулятором, ювелирно втиснулся в проем снятых секций забора по подложенным под колеса доскам – бригада Семёновича, уже не первый год работающая одним составом, без ненужных окриков и команд знала кому что делать.

– Назар Георгиевич, Василий Павлович, – обменявшись рукопожатиями, Семёнович протянул охреневшему «тестю» лопату и попросил его копнуть землю в углу площадки. – Так сказать заложим первый камень, – пояснил он.

Стандартная процедура и развернувшийся вокруг муравейник поставили Василия Павловича в тупик, но увидев над соседским забором высунувшуюся голову Сергеича, мужчина хэкнул, поплевал на ладони и, срезав аккуратный квадрат дерновины, воткнул лопату в землю, говоря достаточно громко, чтобы любопытствующий сосед услышал благословение:

– С богом, мужики.

И мужики приступили. Минут двадцать Василий Павлович барином наблюдал за их работой, а потом отвёл меня в сторонку и шепотом спросил что происходит и точно ли в сумме, внесенной вчера в договор, не забыли поставить ещё один ноль.

– Василий Павлович, вы сказали, чтобы я делал как для себя? – спросил я.

– Ну было дело, – кивнул Василий Павлович.

– Сумма в договоре вас устроила?

– Ну да.

– Тогда не понимаю, что вас беспокоит.

– Назар, я вроде не слепой и далеко не дурак. У меня дом когда ставили, технику не пригоняли. Ну трактор только. И то яму выкопать под септик.

– Так это когда было, Василий Павлович? – улыбнулся я. – Сейчас уже так не работают. Оптимизация и грамотная организация работ. Зачем таскать то, что можно не таскать?

– Ты мне зубы не заговаривай этими своими оптимизациями. То я не знаю сколько соляры «Уралы» жрут. Сам на таком ездил, – вперив суровый взгляд, Василий Павлович наставил на меня палец и произнес, – Давай, архитектор, выкладывай правду-матку пока я в отказ не пошел и не погнал всех ссаными тряпками!

– Хорошо, – кивнул я. – У Семёновича первый объект в сезоне всегда идёт по сниженному ценнику. На удачу. А я его ещё немного сбил.

– Немного это сколько? Ну!? – поторопил меня отец Эвридики.

– Василий Павлович, мы взрослые люди.

– По ушам мне не ездь, архитектор! Сколько?

– Десять процентов, – не моргнув, ответил я, немного переиграв суммы в договорах. – Это нормальная практика. Я подкидываю ребятам работу, они идут мне навстречу.

Насупившись и пожевав губу, Василий Павлович, посмотрел на шаражников, на меня, снова на шаражников и кивнул, соглашаясь:

– Добро… Кормить их надо или продукты там возить?

– Нет. Покажете где воду брать и туалет, этого достаточно.

– А с этим делом что? – щёлкнул он себя по горлу. – Я пьянь не потерплю.

– До сдачи объекта – нет, после – на ваше усмотрение.

– Добро, – протянул Василий Павлович, хэкнул и хлопнул меня по плечу. – Ну ты даёшь, архитектор…

Три банки соленых огурцов, квашеная капуста, варенье, компоты, две авоськи картошки – багажник «Крузака» Глока медленно, но верно заполнялся гостинцами, и не притормози Эвридика своих родителей они бы забили его под завязку:

– Мама, ну хватит уже! Мы поехали! – заливаясь румянцем больше на произнесённое «мы», чем на протянутый Мишеньке пакет «бутербродов в дорожку», торопливо клюнула в щеки родителей и пошла к машине.

– Эвка, подожди меня!

Манька, помахав ладошкой Симоновым, поскакала следом, мы с Глоком пожали руку Василию Павловичу и пообещали не гнать Галине Никитичне. Проводы, затянувшиеся на час. Неловкие для Эвридики и неожиданно теплые для меня.

– Всех по домам? – спросил Глок, пристегиваясь.

– Эвридику с Маней завезём, меня к Карине, – ляпнул, затылком почувствовал тревожный взгляд и, выматерившись про себя, запоздало добавил, – документы по дому надо завезти.

– Продала? – заулыбался Глок, немногим разряжая возникшую неловкость.

– Да.

Я пожалел, что не сел за руль. Сейчас мне хотелось посмотреть в зеркало заднего вида, в которое чаще чем нужно поглядывал, давясь от смеха, Глок. Ни черта не понятно, что его так развеселило, но сзади явно что-то происходило. Прикрыв глаза, прислушался – тихое перешептывание, звуки какой-то возни и шелест, лёгкий хлопок, ойканье и чуть громче:

– Маня!

– Так я один всего.

– Это не один!

– А если так?

– Маня!

Не выдержав, я повернул голову и составил компанию Глоку, пытаясь удержать рвущийся хохот. Манька явно не заморачивалась, что пакет на заднем сиденье собрали не для нее, и с упоением вгрызалась в два сложенных колбасой внутрь бутерброда, забывая прожевывать до конца. Лицо девушки больше напоминало мордочку счастливого хомяка, дорвавшегося до халявы, а урчание, сопровождающее каждый укус, только дополняло это сравнение. Достав из подстаканника бутылку с водой, я передал ее назад, не оборачиваясь, чтобы не отвлекать и не смущать Маньку:

– Эва, возьми. Вдруг вам захочется пить.

– Угу. Фпафибо.

Бутылка исчезла, а Глок прижал кулак к губам и помотал головой – его разрывало все больше и больше.

Львиную часть дороги мы проехали в тишине. Сперва сморило сытого хомячка, а потом и Эвридику. Я несколько раз оборачивался проверить все ли в порядке. Смотрел на лёгкую, блуждающую улыбку и нехотя возвращал голову в нормальное положение. Пытался сконцентрироваться на тексте двух договоров, составленных Кариной, и не видел букв. Единственное, что хоть как-то отпечаталось за несколько попыток дочитать до конца – по одному договору я продавал только дом, а по второму новому владельцу он доставался вместе с мебелью и одной из машин. Какую именно хотел Корепалов, я не разобрал. Дальше, сколько бы не вчитывался, все плыло, и перед глазами появлялись распахнувшиеся после моего прикосновения к губам фиалковые глаза. Шарахнувшая по мозгам нежность и тепло, сорвавшийся выдох – все в разы ярче самых смелых фантазий. А вместе с тем, как секундное прикосновение отозвалось внутри… Безумие и клокочущее: «Мое! Только мое!» Я откладываю бумаги – один черт ничего не увижу, – поворачиваюсь и никак не могу насмотреться. Мне мало. Хочется протянуть ладонь, прикоснуться снова. Увидеть какими бездонными становятся ее глаза, почувствовать срывающееся дыхание и вдохнуть его. Попробовать выжить в ревущем огне и вдохнуть снова. Мне мало. Мне катастрофически мало. Мало…

– Эва… Эва, мы приехали.

Осторожно бужу, жалея о том, что делаю это. Только увидев сонный взгляд и улыбку, внутри расплескивается что-то до одури опьяняющее и теплое. Оно не поддается описанию. Оно новое, непривычное, но приятное. Улыбаюсь, прикрытому ладонью зевку. Черт! Черт! Черт!!! Даже в такой момент она великолепна, и хочется повторить его снова. А потом ещё и ещё, и ещё.

До трепета долгий взгляд. Я тону в ее просыпающихся глазах, вижу как в них вспыхивает смущение от того, что моя ладонь все ещё лежит на колене. Убрать. Рычащее чудовище внутри требует вернуть руку обратно, но нет, нельзя. Что-то подсказывает, что стоит отвести взгляд первым, затем выйти из машины и достать сумки. Манька спит на ходу, трет осоловелые глаза.

– Пока, Мань.

– Угу.

Донести сумки до подъезда… Черт! Не хочу отдавать и прощаться, но и стоять истуканом глупо.

– Эва?

– Да?

– Спасибо за прекрасные выходные.

Вспыхивает. У меня внутри горит огнем. Ее смущение опаляет и меня. Черт! Отдать сумку. Сказать: «До свидания, Эвридика Васильевна». Свести к шутке, чтобы не сорваться, дойти до машины и обернуться на негромкое:

– Назар.

– Да?

– Я… я… – Эва заливается румянцем, кусает губы, отводит глаза.

Сделать три шага назад – больше нельзя, чувствую, что ее колотит. Вижу это по алеющим ушам и отчаянно пульсирующей венке на шее. Пальцы одной руки мнут ручки сумки, второй сжимают что-то. И стоит мне коснуться их взглядом, Эва выдыхает и протягивает ладонь, раскрывая ее и окончательно теряясь:

– Это… это тебе. Увидела и… Подумала…

Еле слышный шепот бьёт куда-то вглубь, вышибая воздух из лёгких. Небольшая баночка монпансье с машинкой на крышке, а я не знаю, не могу подобрать слов. Их нет. Они исчезли из моей головы, оставляя лишь банальное «спасибо». Произнести вслух. Коснуться баночки, поддерживая дрожащие пальцы Эвридики. Взять её, словно она сделана не из жести, а из тончайшего хрусталя.

– Спасибо, Эва.

Нет, не удержусь.

Целую раскрытую ладонь. Пожар. Мало! Мне мало этого поцелуя! Но дернувшаяся в моей руке