Фиалковое сердце Питбуля - Лана Муар

– Семеныч?

– Назар Георгиевич, ну-у-у… в принципе, конечно, можно… я не говорю, что невозможно…

– Смотри…

Снова порхающий карандаш кладет несколько линий, а папа уже не просто довольно улыбается – он светится от счастья, важно уперев руки в бока. Что его так могло порадовать? Не знаю. Терпение сидеть в стороне уже давно закончилось, и я, воровато оглянувшись, встаю с гамака и делаю два шага к мужчинам, пытаясь высмотреть причину папиного счастья.

Не видно.

Снова шаг. Вытянув шею, могу увидеть лишь чистый край ватмана, и желание посмотреть толкает меня сделать ещё пару шагов. Смещаюсь к папе, одновременно пряча за ним свой интерес и наблюдая за аккуратными линиями, среди которых нет ни одной лишней.

– Здесь прокидываем трубу к септику, делаем подъем за опорой, дальше поворот под помывочное отделение и крепим на подвесы к балкам. Шустова помнишь?

– Тоже в два слоя теплоизоляции, Назар Георгиевич?

– Обязательно.

– Тогда вопросов больше нет.

– Василий Павлович? Вас устраивает?

– Хэх. Ну пока меня все устраивает, – хмыкнул папа, а мне захотелось треснуть его по затылку.

Устраивает? Сам стоит, чуть не лопается от зависти к себе самому и «пока устраивает»!?

– Василий Павлович, решать вам. Да-да, нет-нет. Если вас все устраивает, то после никаких изменений уже не будет, – спокойно произнес Назар, но меня буквально прошибло от того, как в этом спокойствии прозвучало стальное: «Решаем сейчас!»

Не через час, не завтра, а сейчас. И папа, уловив этот посыл, хитро улыбнулся:

– Назар, если что-то будет не так, я знаю к кому приду с вопросами. Ты же архитектор? Вот и сделай, как для себя, а не какого-то Шустова.

На секунду, мне показалось, что в глазах Назара сверкнуло. Полыхнуло так, что у меня на загривке высыпали восхищённые мурашки, а потом он улыбнулся и протянул отцу ладонь:

– Как для себя, Василий Павлович?

– Да, – кивнул папа, пожимая руку.

– Семёнович, ты слышал. Приступаете завтра.

Мама кое-как уговорила остаться Назара и его друга на обед. Они до последнего отказывались, упрямо повторяя, что не хотят мешать и приехали только обсудить баню. Но там, где Назар смог убедить папу с какими-то трубами, откреститься от мамы, уперевшейся накормить всех, и мужчин особенно, так легко не получилось. Лишь Семенович, сославшись на дела и «смотрины еще одного объекта» смог улизнуть с пакетом бутербродов, собранных ему на дорожку.

И вот странно, что я одновременно радовалась тому, что Назар остался, и в то же время не могла найти себе места, дергаясь и нервничая. Маньку, рядом с которой мама усадила Мишу, откровенно поколачивало от вынужденного соседства, а меня от того, что Назар сидит напротив… и между нами стол. Да, на нем стояли кастрюля и тарелки, доска с нарезанной для ухи зеленью, солонка и перечница, но это был стол. Совсем не похожий на тот, что видела в своем сне, но все же стол. Я никогда не замечала за собой таких наклонностей, не думала, что мне может присниться «такое», вот только один раз увидела и пропала. А когда Назар, заглянул мне в глаза, я вспыхнула от стыда. Мне показалось, что он увидел все. Абсолютно все. И даже душ…

Оброненная мной ложка упала на пол, брякнув о край тарелки, и я едва ли не пулей выскочила из-за стола, чтобы на кухоньке, спрятавшись за отделяющей ее от комнаты шторкой, прислониться спиной к стене и перевести дух. Меня колошматило от того, что Назар был рядом, колошматило на расстоянии. Сердце сбивалось и срывалось вскачь, стоило только подумать об обладателе темно-карих глаз. Рядом с ним я боялась сделать хоть что-то, оказавшись одна начинала жалеть, что не сделала – раздрай, которому не было ни конца ни края. А мама, решившая проверить, что меня так долго задержало, щедро плесканула в и без того полыхающее пламя бензин:

– Эвуль?

От одного единственного слова и взгляда, мне захотелось провалиться сквозь землю. Я опустила глаза в пол, сжала так и не помытую ложку в пальцах и кивнула на тихий вопрос:

– Влюбилась?

Влюбилась. Почему-то признаться в этом маме оказалось в разы проще, чем Маньке. Я сжимала ложку так, будто только она сможет защитить меня от осуждения. Которого ждала, но оно все не звучало. А мама обняла меня за плечи, поправила волосы и негромко рассмеялась:

– Это хорошее чувство, глупенькая. Главное, чтобы оно было не с одной стороны.

Я подняла взгляд, не веря в то, что услышала, увидела улыбку на губах и разжала пальцы, когда мама потянула из них ложку.

– Дай сюда. Возьми чистую и иди.

– Одна? – испугалась я. Представила, как вхожу в комнату, и замотала головой – нет, не пойду.

– Ну хочешь, пойдем вместе, – рассмеялась мама. Чмокнула меня в лоб и решила подрезать хлеб.

И не скажу, что вернуться мне далось легче. Нет. Меня все так же поколачивало, стоило только опуститься на стул. Я потянулась к хлебнице, не замечая уже лежащих рядом со своей тарелкой двух кусков, отломила половинку и поспешила отвести взгляд, когда Назар забрал оставшуюся. Он отщипнул от нее кусочек, отправил в рот, чему-то улыбнулся. И мои глаза, на мгновение скользнув по его губам, прикипели к ним, будто увидели впервые. Дальше, осмелев, сместились чуть правее, к обострившейся скуле. Поднялись выше, к медовым колечкам вокруг зрачков. Боковым зрением больше почувствовала, чем увидела дернувшийся кадык и застывшую на вдохе грудь, обтянутую футболкой.

Я влюбилась. До дрожи в коленках влюбилась в одно лишь ощущение ответного взгляда. В непослушные пряди, которые закалывала невидимками. В пульсирующую вену на шее, в напрягшиеся вмиг мышцы рук и карандаш забытый за ухом. Я потянулась к нему. Невольно. Слишком неудержимо было это искушение. Взяла карандаш и осторожно опустила его на стол между нашими тарелками.

– Спасибо, Эвридика.

Пьянящий, окутывающий бархат голоса. Уже знакомый, но немного другой. Более низкий, вибрирующий и… мама… растекающийся по венам живым огнем. Я не думала, что можно так говорить. Вкладывать слова и звуки прямиком в сердце, легкие… и ниже, гораздо ниже и глубже. Целовать ими губы, ласкать шею и туманить глаза.

Нет, мама, я не просто влюбилась. Вряд ли есть такое слово, которым можно хоть близко описать ту эйфорию, в которую я нырнула с головой. Вдохнула, пропитанный ею воздух и поняла, что другим уже не смогу дышать. Мне уже стало мало просто дышать. Я хотела дышать им. И с каждым новым вдохом чувствовать каждой клеточкой.

Казалось, между мной и Назаром искрило так, что воздух вокруг стал гуще и тяжелее. Да что уж говорить, если, моргнув пару раз, лампочка под абажуром, висящим над столом вспыхнула и потухла. А потом… дом буквально содрогнулся от оглушающего грома.

– Мама!!!

Ультразвук, резанувший по ушам всем сидящим за столом, и спусковой крючок для завертевшейся вокруг суеты. Папа подскочил и побежал выключать автоматы, мама рванула искать свечки, Миша закрывать люк у машины, Назар схватился за телефон, пытаясь дозвониться Семеновичу, которого разверзнувшаяся из ниоткуда гроза застала в дороге. Я даже не поняла, что что-то не так, пока за окном не вспыхнул яркий росчерк, а по ушам не ударило второе, перекрывающее гром, Манькино:

– МАМА-А-А-А!!!

Она слетела со своей табуретки, заметалась по комнате с ошалелыми от страха глазами и, не найдя ничего лучшего, нырнула под стол, стуча зубами и подвывая на каждый раздающийся звук. А их оказались тысячи: хлопанье дверей, топот ног, чириканье спичек – у мамы никак не получалось их зажечь и спички ломались одна за другой, папино ворчание, шум ветра и хлопанье веток о крышу… Я опустилась на четвереньки, чтобы вытащить Маньку и усадить хотя бы на диван, но она забрыкалась с такой силой, будто ее собирались вместе с диваном принести в жертву.

– Уйди-и-и-и! – визжала она, дрыгая ногами. – Мамочки-и-и-и!!!

– Босс, тачку закрыл!

– Семеныч вне зоны доступа…

– Да растудыть твою, Галя! Дай я сам уже!

Чирк-чирк, и за стеной пророкотало, позвякивая стеклами в окнах и посудой на полках в кухне.

– Маму-у-у-у-ля-а-а-а!

Манька заголосила, отстукивая