Фиалковое сердце Питбуля - Лана Муар

чуть в сторону от подлого места и аккуратно перенесла вес. Посмотрела на темный проем, ведущий вниз, и, словно сапёр на минном поле, начала прощупывать безопасную дорожку. Наступить, чуть надавить, перенести вес, если не скрипнуло. Скрипнуло – выбрать другое место, наступить, чуть надавить. Наверное, я добиралась до лестницы раз в сто дольше, чем обычно. И только собралась порадоваться, что скрипучий пол остался позади, как вспомнила о ступеньках – они ведь вроде тоже скрипели. Или нет? Я взорвала себе голову, пытаясь вспомнить какие именно ступеньки скрипели и скрипели ли они вообще, а жажда все жгла, жгла, жгла. Она палила губы, глотку, горло, желудок. Практически высушила меня до состояния мумии, а я все никак не могла решиться шагнуть или вернуться назад. Не могла, но шагнула. Стараясь ступать ближе к стене, я спускалась ниже и ниже, а сердце колошматилось всё сильнее и сильнее. Оно пыталось выскочить из груди, пробить ее и понестись туда, где Он совсем не один. Мне бы хватило одного быстрого взгляда – просто убедиться, что Назар спит, – и тогда бы я смогла вернуться и уснуть. А он не спал. Застыв на последней ступеньке, я услышала как приоткрылась форточка на веранде, чиркнула зажигалка и через несколько безумно долгих секунд голос. Его голос.

– Глок, посмотри на черемуху.

– У?

– Я говорю посмотри на черемуху, – повторил Назар, и следом скрипнул диван. – Смотри. Вернее представь, что это не цветы, а тонкое кружево. Представил?

– Угу, – сонное и явно не понимающее чего от него хотят.

– Она похожа на девушку в платье. Прогнувшуюся назад балерину. Она вытянула руки. Встала на носки. А вспышки молнии – софиты. Подсвечивают ее. Слепит тебя, чтобы ты не смог разглядеть лица, но уловил движение, почувствовал музыку. Слышишь?

– Что?

– Ничего, Глок. Спи… И темнота вокруг. Чтобы белое было ярче… Черт… Да подвинься ты.

– У? Угу.

– «Милю» дочитал?

– Почти, босс. Даже диск с фильмом купил, чтобы посмотреть.

– Сперва дочитай.

– Я помню, босс.

– Она невероятна, Глок.

– Черемуха?

– Конечно, черемуха! Спи уже.

– Угу.

Так и не спустившись, не дойдя до холодильника, я развернулась и пошла обратно, улыбаясь, наверное самой глупой улыбкой на свете. Невероятна… Невероятна… Мама…

34. Назар

Простота всегда скрывает за собой больше, может рассказать и показать больше, чем выставленное напоказ. Стоит лишь присмотреться, дождаться момента, и все простое, кажущееся непримечательным, начинает играть совсем другими красками. А они, в ответ на удивление – ведь не было ничего, и вдруг появилось, лишь негромко усмехнутся: «Ну да. Как-то так».

Выйдя на крыльцо, я подбил из пачки сигарету. Посмотрел на утопающие соседские участки и отблескивающую каплями траву и, так и не закурив, пошел по выложенной плитками дорожке, прислушиваясь. Если у соседей все плыло и грядки больше напоминали небольшие прямоугольные озера, на участке Симоновых последствия грозы выглядели иначе. Сильно иначе. Будто над их пятачком земли растянули огромный зонт и попасть под него смогли лишь редкие капли. Контраст, требующий найти ответ или подтверждение своей догадки о дренаже. Я бы сделал так, и еле слышное журчание воды услышанное у будочки, под которой скрывалась верхушка септика, растянуло губы в улыбке. Кажущаяся неважной и в то же время вызывающая уважение мелочь. Ещё вчера царапнуло, что в дачном доме на кухне стоит привычный кран и унитаз в туалете, а обнаруженный сегодня дренаж толкнул осмотреться внимательнее. Оголовок трубы скважины с уходящими в нее проводом и шлангом от погружного насоса, отсыпанная песком и выложенная все теми же плитками площадка под машиной, аккуратная поленница с ящиком под щепки для растопки – все на своем месте. Там, где должно быть, и так, как сделал бы сам.

– Здоров, сосед! А Палыч где?

Обернувшись на прозвучавшее приветствие, я махнул рукой в сторону дома:

– День добрый. В доме. Позвать?

– Зять что ли? – вместо ответа спросил мужчина, вкатывая за забор тележку. Поставил ее на дорожке, ведущей к сараю, оценивающе осмотрел меня, вытер о штанину ладонь и протянул, представляясь. – Сергеич.

– Назар.

– Осматриваешься?

– Вроде того.

– Ну-ну, – хмыкнул под нос мужчина и вскинул ладонь в приветствии уже отцу Эвридики. – Здоров, Палыч. Я его в баню зову, а он, значится, мало того, что не идёт, так ещё жмот и тихушник?

– Чего!? – оторопел от такого «приветствия» Василий Павлович. – Охренел, Сергеич!? Где и что я тебе зажал? Тележку, которую сам ни разу не пользовал? Или дрель, которую ты вторую неделю несёшь и никак донести не можешь?

– Палыч, ты дурачка-то не включай. Свадьбу замылил и не позвал – черт с ней, мы не гордые. Но на пузырь-то хотя бы мог позвать? С зятем, – кивнул в мою сторону сосед, – по-людски познакомить?

– С кем!? – окончательно оешил Василий Павлович. – С каким ещё зятем, Сергеич!? Ты вчера после бани своей бормотухи перепил или белены с утра успел обожраться!?

– Чего это сразу бормотуха!? – вскинулся Сергеич, размахивая руками. – Как на той неделе пробовали, так самогон, а как зять рядом и «Крузак» за забором, так бормотуха сразу!? Давай ещё скажи, что теперь здороваться перестанешь! Заважничал, смотрю… Цаца!

– Кто цаца!? Я!? – скрипнув зубами, отец Эвридики попер на соседа локомотивом, подтянул рукава и, сжав кулаки, по-хозяйски оттеснил меня в сторону, – Назар, отойди-ка, чтоб не зацепило… Цацу он тут нашел…

– Это не мой «Крузак», – едва сдерживая улыбку, произнес я. – Василий Павлович, давайте все успокоимся и не будем делать поспешных выводов, – попытался тормознуть «тестя», и он бы остановился, если в воздух не выстрелило насмешливое:

– Да у него ещё и машины нет!? Не пришей кобыле хвост, да!? Зять – неча взять!? А гонору-то гонору… Тьфу!

– Ах ты… халявщик! – проревел отец Эвридики и больше не слушая мои просьбы остановиться и разобраться, не доводя ситуацию до абсурда – было бы в чем разбираться, – полез на соседа врукопашную.

А Сергеич, увидев, что «зять соседа» отводит в стороны кулаки «тестя», не давая его бить, разошелся не на шутку, то и дело подливая масла в огонь:

– Выпендрежник! Жлобина! Цаца! – летело в перерывах между попытками достать раздувающего ноздри отца Эвридики. – И тележка у тебя – говно! Даже навоз в ней возить стыдно!

– Что-о-о-!? Я тебе покажу говно!

– Глок!

При желании вырубить требующего расправы отца Эвридики и решившего выкопать себе могилу поглубже соседа можно было в пять секунд. Оба отказывались хоть что-то слушать и размахивали кулаками, как два не поделивших машинку ребенка в песочнице. Сыпали руганью, припоминая друг другу косяки, один другого глупее, и пытаясь достать «наглую морду» через меня. За ту минуту, которая потребовалась Глоку, чтобы выскочить из дома и сграбастать Василия Павловича, тот все же умудрился подсветить соседу глаз, вспомнить весь инструмент, который ему несут с прошлого года и даже обещанную, но видимо так и не принесенную бутылку бормотухи.

– Да чтобы я еще хоть раз у тебя что-нибудь попросил! – проорал Сергеич, трогая свежий бланш, после того как я вытурил его за забор и закрыл калитку. – Жлобина ты, Палыч!

– Да чтобы я хоть раз тебе что-нибудь дал! – не остался в долгу Василий Павлович. Стряхнул руки Глока и плюнул в сторону удаляющегося соседа. – Чтоб у тебя картошку колорад пожрал!

– В тебя столько не влезет! Лопнешь! – огрызнулся сосед, скрутив фигу. – Выкуси, Колорад!

– Что-о-о!?

– Что слышал, глухая тетеря! Тьфу на тебя! И тачка у тебя все равно говно! И сам ты…

– Заткнулись оба! – рявкнул я, и Сергеич, ойкнув и присев, рванул в сторону своего участка, а Василий Павлович сперва сверкнул глазами, но увидев скорость, набранную беглецом, сложил ладони рупором и проорал ему вдогонку:

– Выкусил? Знай наших! – сплюнул под ноги, посмотрел на нас с Глоком и качнувшиеся в двух окнах шторы и махнул рукой. – Черт с ним! Только руки марать. Пошли, мужики, завтракать. Мать там уже чайник вскипятила. Нет, ну ты подумай, а… Тележка ему говно… Цацу он нашел…

– Босс?

– Глок, лучше не спрашивай.

К десяти к дому Симоновых подкатило два «Урала». Первый, с бытовкой,