Парфия и Рим. Четыреста лет побед и поражений - Леонид Анатольевич Наумов

сами Сасаниды понимали свою миссию. Римские авторы писали, что они считали себя наследниками Ахеменидов и Ардаршир «весь противолежащий Европе материк, отделяемый Эгейским морем и проливом Пропонтиды,– всю так называемую Азию, считая владением предков, желает вновь присоединить к Персидской державе, утверждая, что со времени Кира, который первым перенес власть от мидян к персам, вплоть до Дария, последнего персидского царя, власть которого упразднил Александр Македонский,– все, до Ионии и Карии, управлялось персидскими сатрапами; поэтому ему подобает восстановить для персов целиком всю державу, которой они ранее владели»[684].

Правда, Дмитриев считает, что истинная доктринальная основа Сасанидов была иной. Персы полагали, что в глубокой древности весь мир (точнее, его центральная и наибольшая часть – Хванирах) управлялся правителями Ирана. Один из них, Фаридун (Фредон), разделил всю землю между тремя сыновьями. В Иране правил младший Ирадж (Эрадж), запад (Рим) перешел к старшему Салму, а север и восток – к среднему Туру. Через некоторое время Салм и Тур убили Эраджа[685]. Так началась вековая борьба Ирана против враждебных ему Рима и Турана, и именно это стало идейным основанием экспансии Сасанидов[686].

Очевидно, что в этой модели Аршакиды – потомки скифов – воспринимались как «туранцы» и не имели права владеть Ираном.

Решающим фактором возвышения Сасанидов и захвата ими власти в Парсе, а затем и на территории Ирана стала поддержка зороастрийского жречества. Мы помним о титуле «поклоняющийся Ормузду», Табари сообщает, что во время походов Ардашира на восток (в Скакстан, Гуцрган, Хоросан, Мерв, Балх и Хорезм) персы казнили огромное количество людей, и головы убитых по приказу персидского царя были доставлены в храм богини Анахид – родовое святилище Сасанидов[687]. Можно предположить, что Аршакиды не считались настоящими зороастрийцами, они находились под слишком сильным влиянием греков и арабов.

Рельеф Ардашира в Накше-Раджаб сообщает: «Зороастрийская вера вымерла, но Я, царь царей, восстановил ее». Этот же лозунг, как говорилось, содержится на монетах Ардашира: «Маздаяснийский владыка Ардашир, царь царей Ирана, происходящий от язата»[688]. Иными словами, зороастрийский реванш был знаменем Сасанидов. И нам важно понять контекст, в котором развернулась эта борьба. «Маятник противостояния Запада и Востока», который, кажется, пришел в какое-то равновесие, снова качнулся на запад. Сасаниды, (как и Аршакиды), провозгласили программу восстановления границ Ахеменидов. «Артаксеркс (Ардашир.– Примеч. Л.Н.), царь персов…сделался зловещим как множеством войск, которыми он наводнил Месопотамию и Сирию, так и своими угрозами снова забрать страну, которая простиралась до Греческого моря и некогда была персидской».

При этом Дион Кассий настроен реалистично и самокритично: «Не значило, однако, что его [Ардашира] мощь была так значительна, что казалась непобедимой. Опасность же заключается не столько в серьезности его намерений, сколько в том, что войска у нас находятся в столь плачевном состоянии и что одни присоединяются к нему, другие не желают обороняться»[689].

Это верно, весь III век пройдет в Римско-персидских войнах, и регулярные успехи Сасанидов объясняются не столько их многочисленностью, сколько стремительным ослаблением Римского государства. Империя вступает в знаменитый «кризиc III века». Между 235 и 268 годами были провозглашены 29 императоров (включая узурпаторов), и лишь 1 из них умер ненасильственной смертью. Держава была ослаблена, враги наступали на Рейне, на Дунае, на Евфрате, относительную стабильность II века можно было рассматривать как ушедший «золотой век». Если бы вторая «перезагрузка» закончилась тем, что Аршакиды удержались у власти (как и после первой), то они, скорее всего, тоже перешли бы в наступление, как и Сасаниды. Но история не знает сослагательного наклонения.

Свержение власти Аршакидов в Парфии повлияло на политический расклад на Ближнем и Среднем Востоке, но не стало финалом истории Аршакидов.

Теоретическое отступление

Метафора «пазла», «уликовая парадигма» и проблема теории

Эта глава совершенно ясна профессиональным историкам, но может быть полезна тем, кто не связал свою судьбу с наукой. Именно это обстоятельство оправдывает «разговорный язык» главы.

Начать хочу с методологических вопросов. Хорошо известен биографический эпизод из жизни 17-летнего А.Н. Колмогорова, который отказался продолжать исследования ученого-историка именно потому, что не понял (скорее, не принял) самые азы нашей науки. Именно то, что сделало его великим математиком, делало плохим историком.

Андрей Николаевич неоднократно рассказывал своим ученикам о конце своей «карьеры историка». Когда студенческое исследование было доложена им на семинаре, профессор С.В. Бахрушин, одобрив результаты, заметил, однако, что выводы молодого человека пока не могут претендовать на окончательность: «Ну что вы, молодой человек! Вы же нашли пока только одно доказательство. Для историка это мало. Нужно по меньшей мере пять доказательств». В финале Колмогоров добавлял: «И тогда я окончательно ушел в математику, где достаточно одного доказательства»[690].

В этом рассказе можно увидеть специфику гуманитарного знания – нужно «много разных доказательств». Формирование навыка исторической реконструкции – ключевой элемент исторического мышления. Это умение посмотреть на события глазами историка, умение очень интересное и очень сложное. Изучение истории формирует интеллектуальные умения, которые не формируются при изучении других наук. Историк «видит то, чего больше нет и никогда не будет», чего не видят другие, – как сова, «видит в темноте».

Во-первых, мы знаем, что исторические события единичны, неповторимы, происходят один раз, и в этом смысле они отличаются от явлений природы, которые регулярно повторяются. Говоря языком биологии, историк изучает «не вид, а особь». Это, конечно, совершенно особый вид исследования.

Во-вторых, историк не может наблюдать общественные отношения, которые уже ушли в прошлое. Мы не видим и не помним (живой памятью) Цезаря, Аршака или Константина Великого. Изучение явлений природы предполагает возможность наблюдения. В этом, кстати, отличие истории от политологии, социологии, экономики, психологии – все эти науки исследуют актуальные общественные отношения[691], а «история начинается сорок лет назад».

В-третьих, при изучении истории невозможны эксперименты, которые так необходимы при изучении физики, химии, биологии. Как «действовал бы Антоний в Армении, если бы его стремление вернуться к Клеопатре было бы слабее»? Мы не можем несколько раз «повторить» сражение при Каррах и смоделировать разные результаты в зависимости от условий или поведения действующих лиц. Например, как действовал бы Сурена, если бы Публий Красс не бросился в свою обреченную атаку? В экономике, социологии, политологии, особенно в психологии возможно экспериментирование.

В-четвертых, информация «всегда субъективна», потому что прошла через сознание очевидцев. Они рассказывают то, что «хотят сказать» (или думают, что хотят); более того, очень часто это информация из «вторых, третьих, пятых рук» («с чужих слов»).

В-пятых, кроме того, мы не знаем мыслей людей («чужая душа потемки»), мы знаем только то, что люди говорят про свои мысли, мотивы, намерения. Дневниковая запись того или иного исторического лица – это информация о том,