Парфия и Рим. Четыреста лет побед и поражений - Леонид Анатольевич Наумов

Наконец, историческое знание фрагментарно. Мы понимаем, что работаем со следами, с остатками, с деталями. По сути, историк складывает «пазл», только он понимает, что нет картинки-образца и часть деталей утеряна. Причем неизвестно, сколько потеряно: десять процентов, пятьдесят процентов, девяносто процентов? Стали бы мы собирать «пазл» в таких условиях? Как человек, в реальной жизни, лично я не стал бы. Но, как историк, сижу и собираю…

В прошлом веке получило распространение сравнение исследования историка и расследования следователя[692].

Различие в том, что следователь работает с реально существующими отношениями, расследует событие, которые было относительно недавно, ищет живых участников. Историк работает с прошлым, часто очень далеким, поэтому историку нужны инструменты, которые не нужны «Эркюлю Пуаро» или «следователю Тихонову».

Если использовать метафору «сборки пазла», то историкам помогают теоретические модели. Они выполняют роль «картинки – образца», которая предлагается в игре. Без нее собрать картинку пазла очень трудно.

Сама метафора подсказывает, что теоретическая модель скорее всего дает искаженную картину прошлого, поэтому использовать эти модели следует очень и очень осторожно. Но и других инструментов у науки нет[693].

Этот вопрос – предмет непрекращающейся профессиональной дискуссии. Со студенческой скамьи помню споры о том, нужны ли историку теоретические модели (и регулярно слышал и слышу отрицательный ответ на этот вопрос). Приведу только одну цитату из методологической дискуссии о сути феодализма. Известный ученый совершенно справедливо говорит, что есть три варианта: либо [надо] признать, что время абстракций, общих понятий и «больших нарративов», действительно, безвозвратно прошло, и настала эпоха узких специалистов и микросюжетов. Либо отбросить все обветшавшие и перегруженные противоречивыми коннотациями понятия и придумать новые. Либо задуматься над тем, можно ли приспособить старые понятия к нуждам современного уровня исследований. А если можно, то как? Каждый из трех путей имеет свои преимущества и недостатки[694].

Однако если не сформулировать точно те теоретические концепции, которые лежат в основе исследования, если предполагать, что исследователь просто изучает факты, то в реальности эти модели и/или метафоры все равно «живут» в сознании ученого. Просто он это «не замечает за собой». Достаточно точно сформулировал это С. Хантингтон: «Упрощенные парадигмы и карты необходимы для человеческого мышления и деятельности. С одной стороны, мы можем ясно формулировать теории или модели и сознательно применять их как ориентиры нашего поведения. С другой стороны, мы можем отрицать необходимость подобных ориентиров и делать вид, что мы действуем в рамках каких-то „объективных“ факторов, разбираясь каждый раз „по существу“. Однако если примем такую позицию, мы будем обманывать себя. Потому что где-то в глубине нашего сознания сидят скрытые допущения, предубеждения и предрассудки, которые определяют наше восприятие реальности, и наше видение фактов, и наше суждение об их важности и сущности. Нужны явные (эксплицитные) или неявные (имплицитные) модели, которые позволили бы нам: систематизировать и обобщать реальность; понимать причинные связи между явлениями; предчувствовать и, если повезет, предсказывать будущие события; отделять важное от неважного; показывать, каким путем двигаться, чтобы достичь наших целей»[695].

При работе над этой книгой не раз внутренне соглашался с оценкой одного из ведущих отечественных специалистов по Индии Л.Б. Алаева, что для отечественной исторический науки является проблемой «непереваренный марксизм»: «что устарело из нашего прежнего теоретического багажа, а что остается операционным? Создалась некая смесь обрывков разнообразных концепций, не увязанных друг с другом и создающих впечатление хаоса»[696]. Как преодолеть этот хаос?

Шаг № 1. «Две аксиомы»

В первую очередь мы нуждаемся в теоретической конструкции, которая помогает осмыслить соотношение единства и различий в ходе всемирной истории. С одной стороны, очевидно, что все люди обладают общими чертами, и это – основание для того, чтобы предположить, что есть общие закономерности общественного развития. С другой стороны, очевидно, что в реальной истории различия огромны и их надо объяснить. Используя пример (как метафору) из области педагогики, укажу на то, что ученики в рамках общего образования изучают разные языки. Один из них – язык математики – является «всеобщим» в том смысле, что это язык, на котором могут объясняться разные культуры. С другой стороны, в каждой школе изучаются родной язык, родная литература, отечественная история – они необходимы, для того чтобы понимать и принимать «культурный код» своей Родины. Очевидно, что на «всеобщем» языке математики можно сказать многое, но не передать ценности и смыслы, без которых немыслима человеческая культура. С этой точки зрения каждый человек индивидуальном образом соединяет оба языка. Вопрос: как соединить эти подходы и в своем мышлении, и в понимании истории?

Мы все помним, что историко-философские подходы многообразны, и слышим постоянные дискуссии исследователей, экспертов и «общественности»: «гегельянство», «цивилизационный подход», «исторический материализм», «теория модернизации», «теория пассионарности» и другие концепции борются в наших умах и сердцах. Совершенно не хочется без необходимости продолжать эти споры, поэтому попытаемся «выкинуть из головы» ненужную (ПОКА) «дедукцию» и выделить то, в чем эмпирически совершенно убеждены.

С моей точки зрения, очевидно, существует единство технологического развития человечества. Технические открытия появляются в конкретно-исторических условиях страны (или группы стран), но относительно быстро распространяются у других народов. Переход к производящему хозяйству, применение металлов, железный век, индустриальное производство, «цифровая революция» и т. д. – все это яркие примеры такого всемирно-исторического развития: народы должны либо заимствовать технологические изобретения, либо их независимость и безопасность оказывается под угрозой. Очевидно, что изменения в технологии влекут за собой изменения в общественных отношениях, культуре, влияют на политическое развитие, хотя в разных культурах разные механизмы этого влияния. Все это вместе создает возможность указывать на признаки всемирно-исторического единства развития человечества.

Приведу суждение знаменитого отечественного историка И.М. Дьяконова (крупного специалиста по ближневосточной древности): «Наиболее отчетливо историческое продвижение наблюдается в области технологии. [Правда] технологическое новшество не синхронизируется с изменениями в социально-экономической структуре человеческого общества в целом; результаты этих открытий сказываются очень постепенно. Есть лишь одна область технологии, где прогресс – конечно, не безвозмездный – оказывает непосредственное влияние на смену производственных отношений. Это прогресс в производстве оружия»[697]. При этом вслед за Дьяконовым подчеркну, что «изменения в военной технологии сами по себе не обусловливают смену общественных отношений (производственных отношений). Их обусловливают только такие изменения, которые сопровождаются сменой ценностной ориентации. И наоборот, перемена ценностей не приводит к коренной смене общественных отношений, если она не подкреплена наступившей или хотя бы могущей наступить революцией в технологии производства оружия»[698].

Одновременно с единством технологического развития можно говорить об устойчивости культурно-религиозных традиций. В частности, невозможно пройти мимо того факта, что религиозные традиции обладают устойчивым консервативным запасом и могут не меняться по сути в