Парфия и Рим. Четыреста лет побед и поражений - Леонид Анатольевич Наумов

на то, христианские цивилизации (западная и православная) были вдохновлены церковью, родившейся на инородной («сирийской») почве. «Христианство возникло в пустынях Сирии и было занесено на эллинистическую ночву насильственно депортированными сирийцами»[723].

В целом концепцию Тойнби (как и концепцию И.М. Дьяконова) следует использовать осторожно, однако, тезис о том, что современные цивилизации («третьего поколения») возникли при распаде цивилизаций имперской древности («второго поколения») через посредство «церквей-куколок» представляется верным, опирающимся на изучение хода истории Европы, Ближнего Востока и Центральной Азии[724].

Завершая теоретическое отступление следует указать, что многие процессы, характерыне для перехода от имперской древности к раннему Средневековью (пятая фаза) в Парфии, безусловно, происходили. В частности, «революция в военном деле», о которой пишет Дьяконов,– формирование класса профессиональных воинов – это ровно тот процесс, о котором шла речь в главе «Социологическое отступление». Напомню, что в 1987 году В.П. Никоноров высказал предположение, что в Парфии присходило возрождение древней авестийской модели четырех сословий: жрецы, воины, земледельцы, ремесленники[725]. В результате складывается совпадение военной структуры общества и социально-политической.

Одновременно теория ориентирует нас на изучение духовных процессов. Концепция формационного подхода (в версии И.М. Дьяконова), и концепция цивилизационного подхода (в версии А. Тойнби) заставляют обратить внимание на духовные факторы, которые характеризуют переход от «имперской древности к раннему Средневековью» и от «цивилизаций второго поколения к цивилизациям третьего поколения».

Что мы знаем про духовную жизнь Парфии? Почти шестьдесят лет назад молодой отечественный историк написал: «Значительный культурный подъем всего Ближнего Востока в парфянское время несомненен. Это было время борьбы различных тенденций в культуре, период творческих поисков и роста, период появления многих из тех черт, которые пышно расцветают в последующее время»[726]. Последующее время – это Византия и Иран Сасанидов… Именно это и имел в виду Кошеленко: «Сквозь всю эту многокрасочную картину явственно проступают главные линии развития, создающие завтрашний день культуры, проявляясь как в культуре сасанидского Ирана, так и в поздней Римской империи и Византии»[727].

Интересно, что из одного источника вытекает две совершенно разные следствия: культура православной Византии и культура сасанидского Ирана. Попытаемся разобраться, как это могло быть.

Лучник на распутье: очерки духовной эволюции Парфии

«Важнейшим отличием культуры Парфии от культуры сасанидского Ирана и Византии является отсутствие здесь строгой регламентации, канона. Здесь все в брожении, борьбе, сосуществуют явления, на первый взгляд полностью исключающие друг друга. Это время самых тесных культурных контактов, казалось бы, чрезвычайно далеких народов. Это приводит к большой пестроте, сложности процессов»,– пишет Кошеленко[728].

Мы помним, что, по справедливому утверждению Дьяконова, раннее Средневековье начинается с доминирования в обществе военной элиты, и со становления мировых религий (оформление этических норм в учения, при этом «нормативная этика теперь толкуется в смысле освящения общественного устройства»)[729].

Традиционно считается, что победа Сасанидов в Персии была победой ортодоксального зороастризма, и факты, которые были изложены выше, свидетельствуют об этом, но первое время (!) цари проводили политику веротерпимости. В их царстве было много представителей разных религий – кроме зороастрийцев, жили христиане, иудеи, манихеи, буддисты.

Христиан было так много, что был момент, когда Арташир Сасанид мог принять христианство. Сохранился рассказ о борьбе за власть известного персидского военачальника Бахарма Чубина[730] (кстати, по происхождению парфянина) с сасанидским царем Ормиздом IV и его сыном Хосровом II Парвизом. Конфликт развивался в конце VIв., то есть спустя триста пятьдесят лет после прихода к власти Сасанидов. Сторонники Бахрама Чубина в качестве обоснования своих притязаний использовал и критику первых Сасанидов, как еретиков (с точки зрения зороастрийцев). Речь идет о предании о т.н. первых еретиках. Противники утверждали, что, как говорили о первых наших еретиках: «Ардашир не царь и Ездан – не везир», так и мы скажем: «Хормуз – не царь и Ездан Джушнас – не везир». О чем идет речь?

«Предание о первых еретиках» повествует о том, что к первому правителю династии Сасанидов Ардаширу «пришел некто из апостолов, царь послушался его и перешел в веру Христа, да благословит его Аллах! В то время присоединился к нему в этом деле его везир Ездан. Иранцы разгневались на это и вознамерились низложить Ардашира, пока он не представил им отречение от того, к чему стремился. И они утвердили его на царствование»[731].

В.В. Болотов справедливо считает, что сторонники Чубина, распуская подобную молву об Ардашире, первом царе из династии Сасанидов, желали тем дискредитировать царствующую династию Сасанидов в глазах зороастрийского жречества. Однако в основе этой истории, помимо политической пропаганды, могли лежать и исторические факты. Поднимая знамя восстания против Аршакидов, Ардашир имел нужду в преданных ему лицах. Парфяне, если и не были особенно ревностными покровителями персидской религии, то во всяком случае ее и не угнетали, и жрецы могли быть довольны и своим настоящим. С другой стороны, признание христианства государственной религией в соседнем Осроенском царстве было еще свежим фактом, который мог вызывать и на подражание себе. «А если так, то мы должны предположить, что христиане в Персии представляли уже видную общественную силу, если Ардашир I Пабакан мог мечтать о роли Константина Великого»[732].

Можно только поправить Болотова в том, что «в этой версии истории» именно Константин Великий мечтал бы о роли первого христианского правителя Востока – «нового Ардашира».

Арташир Сасанид получает от Ормузда божественный символ власти. Рельеф

Надо не забыть, что весь III век в Римской империи не прекращались массовые гонения на христиан[733]. Действительно, в то время как в Римской империи до 313 г. христианство переживало преследования, в Персии церковь могла бы мирно развиваться[734]. «Хроники Арбелы» утверждают, что еще в конце III в. сасанидский царь Ормизд (внук Арташира) начал войну с Римом, используя гонения на христиан при Диоклетиане как повод.

А что случилось бы, если Ардашир Сасанид в 226 г. н.э. попытался был стать первым христианским правителем великой державы? Конечно, историческая наука не предполагает экспериментирования, но у нас есть возможность провести мысленный эксперимент.

Для ответа на этот вопрос надо понять общий фон развития парфянской культуры, а потом понять, какую роль сыграли христианская миссия к востоку от Евфрата.

Что «кодирует» парфянская «фронтальность»

Выше уже упоминались исследования француского археолога Д. Шлюмберже. Сейчас уместно познакомиться с его пониманием специфики парфянской культуры. В книге содержится характеристика парфянского искусства на материале Пальмиры, Дура-Европос, Хатры, Ашура, Сузианы, Западного Ирана.

Он опирается на работы знаменитого археолога М. Ростовцева, который в 30-е годы ХХ века исследовал город Дура-Европос в Месопотамии. Сохранились: цитадель города, термы, фрагменты святилищ Баала, Артемиды… Атаргатис, Зевса… Митреум (святилище Митры) с росписями, а также святилище пальмирских богов. Особенно большой