Лиходеева 2. Сделка с нечистью - Марьяна Брай

— Вернулись, — выдохнула она, вытирая руки о фартук. — Слава всем святым. А Алексей Петрович?

— Ротмистр его задержал, — ответила я, снимая перчатки. Пальцы мелко дрожали, и я поспешила спрятать их в складках платья. — Как они?

Степанида подошла ближе и понизила голос до шепота:

— Девочка… Варвара… поела немного. Я ей бульона на куриных потрошках сварила, она пару ложек осилила. Но глаза, Анна Алексеевна, глаза у неё как у загнанного зверька. Постоянно о вас спрашивает. Каждого шороха боится. Доктор-то всё так же, без памяти лежит. Дышит ровно, но словно не здесь он.

Я кивнула, чувствуя, как внутри ворочается глухое беспокойство. Мне нужно было увидеть Варвару, но сперва — проверить «болванчиков» в кабинете. Это было сродни проверке часового механизма бомбы: одно неверное движение, одна ослабшая шестеренка — и весь мой мир взлетит на воздух.

Я подошла к дверям своего кабинета. Рука замерла на тяжелой медной ручке. Что, если морок развеялся? Что, если они сейчас стоят там, прислушиваясь к моему дыханию, с готовыми кандалами и предписаниями?

Я толкнула дверь. В кабинете царила томительная, почти неестественная тишина. Пылинки медленно танцевали в косом луче утреннего солнца, и на мгновение мне показалось, что время здесь просто замерзло. Четверо ищеек обер-прокурора сидели именно там, где я их оставила, но зрелище это было куда более жутким, чем любая драка. Они не напоминали живых людей. Это были восковые фигуры с пустыми взглядами. Один из них, самый старший, с седыми бакенбардами, застыл у глухой стены. Он смотрел в неё с таким мечтательным и мягким выражением лица, будто перед ним расстилался заснеженный сад или залитая редким солнцем Нева. В его искаженной реальности стена была окном, и он наслаждался видом, которого не существовало.

Двое других, сидевшие на диване, склонились друг к другу. Их губы едва заметно шевелились, они перешептывались о чем-то будничном — может, о жалованье или о видах на урожай, — но слова тонули в вязком воздухе кабинета. Они были заперты в бесконечном диалоге ни о чем.

Четвертый пугал меня больше всех. Он медленно водил глазами по комнате, его взгляд фиксировался на пустоте, а затем он чуть подавался вперед, словно пропуская кого-то невидимого мимо своего кресла. Он кивал фантому, вежливо улыбался пустому воздуху и провожал его взглядом до самой двери. В его сознании комната была полна людей: здесь ходили доктор, девочка, слуги… И все они были для него реальны.

Я почувствовала, как к горлу подступила тошнота. Чтобы удерживать такую массу лжи в четырех головах одновременно, требовалось неимоверное количество энергии. Я прижала ладонь к правому бедру, туда, где прямо сквозь ткань платья жгла кожу узда. Она была горячей, почти раскаленной. «Продолжи эту иллюзию! Вы на посту. Все в порядке. Доктор здесь. Девочка здесь. Вы бдительны», — мысленно продиктовала я, закрыв глаза и концентрируясь на тепле, исходящем от артефакта.

В ту же секунду узда отозвалась. Я почувствовала резкий, короткий укол, а затем… затем на меня накатил чудовищный, первобытный голод. Это был не просто аппетит, это была черная дыра, раскрывшаяся где-то в районе солнечного сплетения. Казалось, моё тело решило сожрать само себя, чтобы компенсировать силы, потраченные на морок. Я едва не согнулась пополам. Желудок отозвался болезненным спазмом.

— Анна? — голос Луки так ясно зазвучал в моей голове, что я вздрогнула и быстро обернулась на дверь.

— Всё в порядке… — поняв, что демон почувствовал мое состояние и испугался за меня, выдавила я, хотя перед глазами поплыли темные круги. — Мне нужно… поесть. Срочно.

Я почти выбежала из кабинета, стараясь не смотреть на «болванчиков», которые после моей новой команды синхронно поправили мундиры, даже не заметив моего ухода.

На кухне кипела жизнь, которая сейчас казалась мне спасительным кругом. Стеша вместе с новой кухаркой, дородной женщиной по имени Марфа, занимались пирожками. В воздухе пахло дрожжевым тестом, жареным луком и дровяной печью. Этот запах ударил мне в голову сильнее любого вина.

— Степанида! — я едва узнала свой голос, он звучал требовательно и жадно. — Принесите в кабинет завтрак. На пять человек. Немедленно. Весь запас колбасы, кашу, хлеб… всё, что есть горячего.

Стеша удивленно подняла брови.

— На пять, барыня? Так они же… эти… разве они есть будут? И кто это? И почему они к нам приехали? И почему они… такие…Все ли хорошо у вас, Анна Львовна?

— Будут! — отрезала я, не желая пускаться в объяснения. — Это люди Алексея. Все хорошо, не бойся! Неси всё в кабинет. Живо!

Я вернулась в кабинет и опустилась в свое кресло, чувствуя, как рот наполняется слюной при одной мысли о еде. И я чувствовала, что Лука контролирует мое состояние, находясь от меня в десятке километров.

Вскоре вошла Степанида с огромным подносом. Потом ушла и вернулась с еще одним таким же. Она расставила тарелки на моем столе: дымящаяся гречневая каша со шкварками, гора нарезанной домашней колбасы, еще теплый ржаной хлеб, масло, сыр. Четыре порции предназначались для моих пленников, одна — для меня.

Ищейки даже не шелохнулись. Они продолжали пребывать в своем мире, где их желудки, вероятно, были полны воображаемыми деликатесами. Как только дверь за Степанидой закрылась, я набросилась на еду. Это было постыдное, пугающее зрелище. Я не ела — я уничтожала продукты. Сначала свою порцию, потом, не в силах остановиться, я придвинула к себе тарелку соседа — того самого, что смотрел «в окно».

Каша исчезала ложка за ложкой, я глотала куски колбасы, едва прожевывая. Залпом выпила чашку крепкого чая и тут же потянулась за второй. Я ела за четверых рослых мужчин и за себя одну. Мой желудок, который в обычное время не принял бы и половины этого объема, сейчас словно расширился до бесконечности. Странно было сидеть вот так в тишине кабинета, среди четырех, отсутствующих здесь, и жадно, захлебываясь, поглощать их пайки. Когда на тарелках не осталось ни крошки, ни единого мазка масла, я тяжело откинулась на спинку кресла.

Голод отступил, сменившись тяжелым, тупым оцепенением. Узда на бедре остыла. Я посмотрела на «болванчиков». Один из них как раз в этот момент «откусил» невидимый кусок невидимого бутерброда и довольно зажмурился. Короткий, истерический смешок вырвался у меня из груди.

Я вспомнила Ротмистра. Его холеный вид,