Клятвопреступники. Как распря потомков Карла Великого создала средневековую Европу - Мэтью Гэбриэль

ее замечательном письме, отправленном сыну в феврале 843 года. В том же месяце Карл, Ирментруда, Адалард и Юдифь после королевской свадьбы прибыли в Тур. Этот текст дает нам беспрецедентный шанс понять потенциальные возможности и опасности, с которыми сталкивалась знать, и жизнь тех, на кого гражданская война оказала самое непосредственное влияние.

К сожалению, мы мало знаем о Дуоде, и приходится полагаться на биографические детали из ее собственных сочинений. Скорее всего, она происходила из влиятельной, хотя и небогатой семьи, проживавшей восточнее Рейна, имела некую родственную связь с императрицей Юдифью и, возможно, находилась на ее службе. Эту версию подтверждает ее германское имя (есть другие формы произношения – Тота или Дода), а также ее рассказ о браке с Бернаром Септиманским в Ахене в 824 году (и у нас есть все основания ей верить). Этот брак имел долговременные последствия, не менее реальные и болезненные, чем последствия браков королей и императоров. Свадьба в Ахене была огромной честью для супругов. Прежде чем в 830 году стать кошмаром для всех, Бернар Септиманский был крестником и кузеном Людовика Благочестивого. Если Дуода была приближена к Юдифи, то свадьба в Ахене легко объяснима.

В начале 830-х годов Бернар постепенно вышел из фавора и начал интриговать, пытаясь захватить власть при дворе и в королевстве. Землями же его управляла Дуода, и Бернар целиком ей доверял – довольно характерная ситуация для знатных франкских семей.

В мае или июне 840 года Бернар вернулся к Дуоде, а уезжая, забрал с собой старшего сына. Вильгельм быстро взрослел. Его пятнадцатилетие давало Бернару очередную возможность для интриг. Он мог использовать сына в качестве разменной монеты, чтобы вернуть благосклонность Карла Лысого (что он и сделал после Фонтенуа). То же самое повторилось вскоре после рождения второго сына в 841 году. Епископ Элефант Узский (да-да, это его реальное имя, и да, оно означает «Слон») забрал ребенка у матери и передал в полное распоряжение отца. Дуода пишет, что произошло это еще до крещения и имянаречения. Это тоже был «практичный» шаг. Поскольку после Фонтенуа Вильгельм отправился к Карлу Лысому в качестве гаранта вассальной верности своего отца, Бернару нужен был другой сын. Если с Вильгельмом что-то случится, наследник будет в безопасности. Дуода была безутешна.

В последней главе нашей книги мы расскажем о Дуоде, потому что нельзя ограничиваться только королями и армиями. Войны затрагивали весь народ, а не только непосредственных участников. Гражданское население всегда страдает. Когда Лотарь во время второго мятежа 834 года разграбил Шалон-сюр-Сон, сотни людей были убиты. Десятки поселений подверглись нападениям во время военных кампаний лета 841 года, хотя письменные источники об этом умалчивают. Чаще всего мы находим лишь горькие намеки на насилие: в небольшом городке Антрен-сюр-Ноэн на дне колодца ученые обнаружили 20–30 тел мужчин, женщин и детей, совсем маленьких, трех-четырех лет[112].

Углеродный анализ останков – неточный метод, но, судя по полученным данным, кости относятся к IX–X веку. Городок этот находился на старой римской дороге, ведущей в Оксер. Двигаясь по ней на север, попадаешь прямо в Фонтенуа – до места знаменитой битвы всего четырнадцать миль. Эти несчастные, которые жили и любили более тысячи лет назад, бесспорно, оказались жертвами резни, но не были ли они убиты в ходе яростного преследования поверженного врага? Мы не можем знать точно, но вполне возможно. Лотарь бежал на север, но Пипин II, двигаясь на юг в Аквитанию, вполне мог проходить через Антрен-сюр-Ноэн.

Причина, по которой эти страшные, хотя и крайне спекулятивные, свидетельства важны для нас, в том, что они напоминают: войны разрушают семьи. Иногда ужасным и демонстративным образом – как случилось в Антрен-сюр-Ноэн. Но то же относится и к банальному, повседневному насилию «рутинной» жизни во время войны. Представьте себе состояние матери, которая не знает, жив ли ребенок, которого у нее забрали. В этот критический момент (хотя нам-то уже известно, что война близилась к концу) все участники испытывали страшную боль.

У Дуоды забрали обоих сыновей. Она боялась за них. В ноябре 841 года, когда она узнала о сражении при Фонтенуа и о судьбе Вильгельма, ставшего заложником при дворе Карла Лысого, Дуода взялась за перо. Она адресовала письмо старшему сыну, но часто просила передать «скудную мудрость» младшему брату, который «был мал и даже не принял благодати крещения, когда Бернар, мой повелитель и ваш отец, повелел доставить малыша ему»[113]. Это объясняет обстоятельства написания, но в то же время дает нам представление о том, что письмо Дуоды Вильгельму не является письмом в современном смысле слова.

Средневековые придворные зачастую отправляли запечатанные документы, но могли передавать и устные сообщения, которые дополняли или поясняли написанное. В данном случае документ предназначался не только сыну, но и обществу, как письмо Адаларда императрице Ирменгарде. Письмо Дуоды адресовано сыну, но и автор, и получатель отлично понимали, что оно будет распространяться при дворе. Дуода несколько раз упоминает об этом на страницах письма. Она знала, что Вильгельм стал заложником при дворе Карла Лысого. Она знала историю отношений между этим королем – всеми воюющими королями – и своей семьей. Такое положение было очень опасно для нее, ее сына и всей семьи. Дуода писала, чтобы обезопасить сына, обучить его правилам придворной жизни, продолжить моральные и политические наставления, начатые еще во время жизни в Узе.

В целом «Наставительная книга» – это сложный труд тонкого поучения и еще более тонких намеков. Послание Дуоды можно рассматривать как произведение светского каролингского жанра «княжеских зерцал». Эти франкские тексты писались по образцу посланий ветхозаветных пророков царям Израиля. В таких «зерцалах» давались советы, как правильно жить в благородном обществе. Издавна интеллектуалы из императорских дворцовых школ писали наставления для светской знати. Некоторые адресовались непосредственно королям. Один из таких текстов был вручен Людовику Благочестивому накануне наследования престола, другой – Пипину I Аквитанскому в 841 году (в нем короля осуждали за мятеж 830 года). Во всех случаях тексты опирались на более ранние наставления – часто на уставы монашеской жизни. И всегда основное внимание уделялось нравственному воспитанию и отправлению правосудия. Книга Дуоды не исключение.

Как и другие подобные тексты, книга Дуоды полна стихов, цитат из Библии и комментариев, практических советов и моральных наставлений. Она была знакома с основами каролингской учености и свободно (и умело) цитировала знаменитые труды раннехристианских мыслителей (Августина Гиппонского, папы Григория Великого) и современных авторов, трудившихся в придворных школах Карла Великого и Людовика Благочестивого.

Но письмо Дуоды, конечно же, отличалось от всего написанного ранее – ведь его писала мирянка. Четкие, последовательные цитаты, которые она использует, важны не только для анализа