Как Тёша стала русской рекой. Очерки истории и топонимики Окско-Сурского междуречья - Алексей Владимирович Малышев

спасшийся император Пётр III». Он немедленно пожаловал яицких казаков «рякою с вершины до устья, и землёю и травами, и денежным жалованьем, и свинцом и порохом и хлебным провиантом». Разумеется, всё это было пожаловано авансом за будущую службу и за помощь «ампиратору Петру Фёдоровичу» вступить в своё «законное царство» и наказать «взбрыкнувшую» супругу.

Появление «ампиратора» именно среди яицкого казачества нельзя назвать случайным. Яицкое казачье войско располагалось на самой границе тогдашней России с дикими казахскими степями, и эти территории были наполнены и беглыми крестьянами, и скрывавшимися «раскольниками». Рядом с казаками на реке Иргиз в XVIII в. сложилась большая община старообрядцев, ушедших в своё время из России от преследований за веру. Вся территория к востоку от реки Яик была буквально «пропитана» беглыми «раскольниками», враждебными Петербургу и Москве. Сами яицкие казаки, выступившие в 1772 г. против вмешательства правительства в их внутренние дела, были жестоко подавлены имперскими войсками и также затаили злобу на центральную власть.

И те и другие представляли собой сплочённую силу, готовую к борьбе и лишениям. Старообрядцы к тому же имели обширные связи со своими общинами, расположенными и в России, и за границей – в Польше, Австрии и Турции. Этот «ампиратор» был уже не первым самозванцем, выпестованным ими.

То, что Пугачёв был креатурой старообрядцев, видно из материалов расследования бунта, а вот был ли он завербован иностранными спецслужбами – большой вопрос. Но время и место для выступления Пугачёва было выбрано как нельзя более удачно. Во-первых, Россия вела тяжелейшую войну с Османской империей и сосредоточила на юго-западе свои лучшие и главные силы, а оставшиеся в Поволжье небольшие гарнизоны не могли оказать серьёзного сопротивления «ампиратору». Во-вторых, Пугачёв выступил осенью, когда заканчивались полевые работы, и, следовательно, ему можно было рассчитывать на поддержку земледельцев, готовых оставить свои дома под зиму. И, в-третьих, трудно было найти внутри России силы, более враждебные к Романовым, чем «раскольники», «голутвенные» казаки и «инородцы». Мятеж внутри России был крайне выгоден и проигрывавшим войну туркам, да и французы с австрияками желали ослабления геополитического конкурента.

Интересна и личность самого самозванца, назвавшего себя «Петром III»: выходец из донских казаков, Емельян Пугачёв был «казак, и в роду все были казаки». Он, как и многие донцы, проходил службу в иррегулярных частях царской армии. Призванный в 19 лет, через неделю после женитьбы, он участвовал в Семилетней войне, затем в походах за беглыми старообрядцами в Польшу (тогда, видимо, и сошёлся с ними наиболее близко) и затем, в 1768 г., был призван на войну с турками. Пугачёв пытался демобилизоваться по болезни, а после того как ему было отказано, в 1771 г. дезертировал.

Человек неглупый и решительный, Емельян был натурой, склонной к артистизму и бродяжничеству. Достаточно сказать, что в 1772 г. он был арестован и заключён в казанский острог именно по обвинению в бродяжничестве. Пугачёв сбежал, а запоздалый приговор по нему звучал так: «Оному Пугачёву за побег его (дезертирство – авт.)… учинить наказание плетьми и послать как бродягу, привыкшего к праздной и предерзкой жизни, в город Пелым, где употреблять в казённую работу». Что же до артистизма, то соратники Пугачёва говорили о нём на следствии: «Прехитрой, лукавый и весьма притворный человек, ибо… мог плакать, когда только захочет, в любое время».

Раскольники сыграли в его судьбе решающую роль. Они помогали ему скрываться после дезертирства, помогли бежать из острога, помогли легализоваться после побега. Пугачёв был нужен «раскольникам» не меньше, чем они ему, потому что с такими «данными» как нельзя лучше подходил на роль «ампиратора», и, очевидно, Емельян действительно находился под сильным влиянием старообрядцев и действительно был врагом официальной церкви[85]. По данным следствия, он «попущал» казакам, когда те выкалывали иконам глаза, раскалывали и разрубали их, «попущал» мордве и чувашам, когда те истребляли священников и жгли храмы.

Видимо, «раскольники» и предложили Пугачёву назваться «Петром III» во время посещения им в августе 1773 г. в Мечетной Слободе авторитетнейшего среди старообрядцев старца Филарета, имевшего связи со старообрядческими общинами в столицах и за границей. Старец, так сказать, «благословил» Пугачёва на самозванство.

Беглый солдат, прошедший суровую армейскую школу, сидевший в остроге, Пугачёв был довольно жестоким человеком. Его первая жена, встретившая мужа в 1774 г. после долгой разлуки, говорила потом на допросе, что Емельян «стал такой собака, что хоть чуть на кого рассердится, то уж и ступай в петлю»[86]. По показаниям пленных бунтовщиков, во время похода Пугачёв всем приказывал, «чтоб никто не отставал, и стращал смертию, если кто отстанет или уйдёт», и держал своё слово. Но эта жестокость сочеталась в Пугачёве и с какой-то человечностью. По словам соратников, он «не любил, когда чинили губительство безвинных людей», и, как настоящий старообрядец, «от излишнего вина воздерживался и употреблял редко».

Нет фактов, указывающих на то, что Пугачёв был «иностранным наймитом». Во всяком случае, на допросах он ничего об этом не сказал, хотя масштабный «розыск», учинённый императрицей после подавления бунта, говорил о подозрениях Екатерины на иностранное вмешательство. Не исключая, что за бунтом стоит Франция, императрица именовала вождя восстания «маркиз де Пугачёв».

Может быть, Пугачёва использовали вслепую, может быть, эксцентричный казак знал, что является «игрушкой в чужих руках», но всё же решил попробовать себя в роли царя, но одно можно утверждать совершенно точно: заговорщицкий центр существовал до Пугачёва и без Пугачёва. На первом этапе восстания Пугачёвым полностью руководила яицкая казачья верхушка, составлявшая «Военную коллегию» и контролировавшая «государя». Пугачёв и сам жаловался, говоря: «Улица моя тесна». Только после разгрома в марте 1774 г. пугачёвских армий под Оренбургом роль «Военной коллегии» умалилась, и Пугачёв обрёл самостоятельность, но его «звезда» уже клонилась к закату. Впрочем, к этому времени обратного пути не было, да и сам Пугачёв уж слишком вошёл в роль.

Нельзя исключать связи заговорщиков с некоторыми дворянскими, а возможно, и придворными кругами, желавшими свержения Екатерины. Известный прототип Швабрина – подпоручик М. А. Шванвич, якобы взятый в плен в ноябре 1773 г. под Оренбургом и «принуждённый» бунтовщиками служить не где-нибудь, а в Военной коллегии в качестве секретаря, – был сыном ротмистра А. М. Шванвича, которого знал и любил настоящий Пётр III[87]. При этом оба Шванвича были крестниками императрицы Елизаветы, не благоволившей, как известно, к своей невестке.

Любопытно, что одним из главных знамён Пугачёва было знамя любимого императором Петром III Гольштейнского полка. Захваченное правительственными войсками 20 августа 1774 г. после боя у Солениковой ватаги, где Пугачёв был разбит окончательно, это знамя смутило многих солдат императрицы, сама Екатерина строго потребовала выяснить, как знамя попало к бунтовщикам. Расследование засекретили, публике сказали, что повстанцы ранее сами отбили это знамя у правительственных войск. Но что делало в действующей армии знамя давно расформированного полка?

И в восстании, и в самой личности Пугачёва немало загадок, которые не спешили раскрывать ни царские, ни советские историки. И образ стихийного бунтовщика, злодея и самозванца, рисуемый дореволюционной историографией, и образ едва ли не идейного борца с самодержавием, рисуемый историографией советской, не позволяли исследовать тайные пружины и корни пугачёвского бунта.

Можно ли назвать это восстание казацким мятежом? Или крестьянской войной? Или даже последней войной «степного юга» против «лесного севера»? Казацкий мятеж – да, но только на первом этапе, при этом известно, что, например, донские казаки Пугачёва не поддерживали совершенно и даже участвовали в подавлении восстания. Войной «юга» против «севера Руси», какими можно считать Смуту и разинщину, назвать уже нельзя: «юг» к этому времени был присоединён и превращался в Новороссию, хотя элементы сепаратизма, привнесённые «инородцами», всё-таки имелись[88]. Начавшееся как казацкий мятеж это движение вскоре переросло в настоящую гражданскую войну между двумя «народами», созданными в России романовским правлением.

Первая гражданская война между народом господ и народом рабов, причём рабы эту войну, как и следующую, в начале XX в. вели не на покорение, а на истребление противника, проливая реки господской крови и не жалея крови своей. В этот раз господа победили, а рабы «затаились», но нет сомнения, что следующая гражданская война вспыхнула бы гораздо раньше, если бы не нашествие Наполеона, сплотившее оба «народа» в борьбе с внешней угрозой и не реформа Александра II Освободителя, половинчатая и запоздавшая с «освобождением».

Сентябрьское выступление Пугачёва и осада им в октябре Оренбурга к декабрю зажгло огромную территорию Астраханской и Казанской губерний. Позже «пламя» перекинулось на Урал,