Восемнадцать месяцев с русскими войсками в Маньчжурии - Эберхард фон Теттау

Отступление произведено в течение ночи в полном порядке, согласно принятым уже перед тем мерам. Части 31‑й пехотной дивизии перешли по мосту, наведенному восточно-сибирским понтонным батальоном у деревни Мутшан, а 9‑я пехотная дивизия воспользовалась мостом у деревни Эфа.

Со стороны противника не было сделано никакой попытки затруднить отступление; по всей вероятности, очищение позиции было замечено лишь на следующее утро. Последние части корпуса прибыли на бивак у Синтчена только 1 сентября в 9 часов утра. Это запоздание произошло вследствие того, что надо было забрать с собой большое количество шанцевого инструмента. По распоряжению инспектора инженеров армии генерала Величко, на восточном склоне высоты 148, между ней и «передовой позицией» было устроено большое депо шанцевого инструмента, который, за недостатком перевозочных средств, нельзя было увезти. Генерал Куропаткин отдал тогда приказание взять этот инструмент с собой нижним чинам при уходе с позиции, чтобы он в качестве «трофея» не достался в руки неприятелю. Чтобы не сделать нижних чинов еще более унылыми, генерал Случевский обещал выдать по 25 коп. за каждую унесенную штуку инструмента; это назначенное вознаграждение оказало свое действие и почти 2500 штук большого шанцевого инструмента было унесено.

Мы, трое иностранных офицеров, не сопровождали корпус при отступлении. После обеда, в то время как на нашем фланге бой почти совсем затих, мы обратили все внимание на северо-восток, куда японцы направили свою главную атаку против I и выдвинутого ему на поддержку ІV сибирских корпусов. Беспрерывная пальба и грохот указывали на то, что там, по обе стороны железной дороги, велся решающий для этого дня бой. Заходящее солнце совершенно было закрыто дымом рвущейся шрапнели и гранат и дымом горящих деревень. К вечеру, как только стало достоверно известно об отступлении нашего корпуса на Синтчен, мы поспешили в Ляоян, куда вперед отправили наши повозки, чтобы взять находившиеся там в нашем доме сундуки. Наступили уже сумерки, когда мы прибыли к вокзалу, но бой все еще бушевал; генерал Куропаткин только что ввел в дела к западу от железной дороги свой последний резерв, бригаду 5‑й восточно-сибирской стрелковой дивизии, для контратаки против атакующих японцев.

Первый, кого мы встретили, был капитан граф Игнатьев, который рассказал нам, что на правом фланге все обстоит хорошо; японцы три раза атаковали в штыки позицию I сибирского корпуса, но каждый раз были отбиты с громадными потерями. Камергер Александровский, главный уполномоченный Красного Креста, только что возвратившийся с позиции I сибирского корпуса, передавал, что стрелковые окопы доверху были наполнены трупами, особенно японцев, которые неоднократно врывались в линию русских укреплений. Штурмующие японцы, достигнув окопов, падали как мухи от усталости, и были перекалываемы.

Учебный плац между городом и Сигнальной горой у Шушанпу, на котором весной войска производили под музыку учения, был окутан черным дымом разрывавшихся бризантных гранат. Но солнце уже зашло, быстро наступала темнота, и шум и грохот боя сменился снова глубокой тишиной; только видно было еще то здесь, то там, как высоко в воздухе, подобно светящейся ракете, разрывалась одиночная шрапнель. Восхитительное звездное небо мирно высилось над полем сражения, где тысячи храбрых бойцов вдали от родины покоились вечным сном смерти.

К нам присоединились несколько иностранных офицеров, которые наблюдали за сражением с высокой городской стены; мы отправились в вагон-столовую, все еще стоявший на запасном пути вблизи нашего дома и где нас и в этот вечер ожидал обед. Никогда в жизни он не казался таким вкусным, как после этих дней лишений и напряжения. Все мы были полны впечатлениями последних дней; мы были убеждены, что армия добилась успеха, но только не постигали, для чего должны очищаться позиции, оборонявшиеся с такими громадными жертвами. Пришли еще другие иностранные офицеры, которые были во время сражения при I сибирском корпусе – стали обмениваться пережитыми впечатлениями дня.

Японцы, занявшие на рассвете позиции в несколько сот метров от позиции I сибирского корпуса, не только с беспримерным упорством держались в течение целого дня, но и несколько раз с настоящим фанатизмом ходили на штурм на русские укрепления; японская пехота была здесь деятельно поддерживаема своей артиллерией, особенно тяжелыми батареями, которые все время осыпали русские стрелковые окопы бризантными гранатами; но все атаки, частью штыками, были отбиты.

В то время как 6‑я и 4‑я японские дивизии охватывали высоту у Маетуня, на которой находился генерал Штакельберг со своим штабом, 3‑я дивизия, усиленная резервной бригадой, наступала против высот юго-западнее Синлитуня; после полудня японская пехота взобралась на склоны этих высот; неприятельские стрелковые линии оказались едва в 50 метрах друг от друга; но все дальнейшие попытки японцев овладеть высотами им не удались.

До самого вечера русская армия удержалась на всех позициях; но в то время как большая часть армии совсем не участвовала в бою, а другая имела против себя лишь слабые силы, I сибирскому корпусу только с трудом удалось отбить нападения превосходного в силах противника. Совсем другой мог бы получиться результат, если бы вся армия целиком была привлечена к атаке на решающем участь сражения месте.

Когда мы вечером еще сидели в нашем вагоне за обедом, неожиданно разразилась небольшая, но очень сильная гроза. Замечательно, что в обыкновенное время сухую погоду, все дни более значительных сражений летом 1904 года, как то при Анпине, Ляояне, позднее при Шахе, – все сопровождались грозой. По общему мнению, это явление стояло в непосредственной зависимости от сотрясения атмосферы артиллерийской пальбой. Не знаю, имеет ли за собой этот взгляд научное основание, но факт был налицо.

Мы расположились ночевать в нашем доме с чувством, что это будет в последний раз; я спал в своей прежней комнате, где к моей радости нашел опять и мой сундук. В полночь меня вспугнули со сна два солдата, вломившиеся в комнату и которые со словами: «умеете ли вы читать по-русски?» держали перед моими глазами фонарь и лист бумаги. Это был приказ по главной квартире армии о том, что представители иностранных армий еще сегодня ночью должны покинуть Ляоян и отправиться по железной дороге на станцию Янтай, для чего в их распоряжение предоставлен вагон 1‑го класса. Приказ этот, очевидно, относился только к офицерам, состоявшим при главной квартире, но то, что так поспешно хотели удалить иностранных офицеров в безопасное место, не возбуждало большого доверия. Не ожидали ли уже сегодня ночью или завтра рано утром начала бомбардировки Ляояна? Мысль была не особенно успокоительного свойства, так как наш дом, лежавший у самой станционной водокачки, послужил бы