Энгельс и языкознание - Рубен Александрович Будагов

Выше уже говорилось о том, что Ф. Энгельс не принимал прямолинейной схемы языковой филиации, выдвинутой А. Шлейхером. Судя по ряду высказываний, он видел различный вес процессов языковой дивергенции и конвергенции в разные эпохи. Для ранних общественно-экономических формаций характерен первый. Об этом говорит высказывание Ф. Энгельса, согласно которому

«новообразование племен и диалектов путем разделения происходило в Америке еще недавно и едва ли совсем прекратилось и теперь»[457].

Вместе с тем для более поздних этапов развития общества, особенно же начиная с эпохи капитализма, классики марксизма подчеркивают усиление в языках роли всякого рода центростремительных процессов, обусловленных как экономической, так и политической концентрацией. На фактах контактной природы языковых явлений Ф. Энгельс неоднократно останавливается при рассмотрении вопросов древнегерманской диалектологии. Аналогичные явления отмечаются им и в другой связи. Например, в контексте, посвященном провансальскому языку, который имел в прошлом блестящую литературу, Ф. Энгельс пишет, что после трехсотлетней борьбы он оказался фактически низведенным до уровня французского диалекта[458]. В этой связи следует отметить, что в своем исследовании о франкском диалекте Ф. Энгельс показал, что внешняя хронология, устанавливаемая в сравнительном языкознании на основе письменных памятников, может быть неадекватной и вступать в противоречие с данными диалектологии (специально об этом см. публикуемую в сборнике статью С.Д. Кацнельсона).

Имеются два замечания Ф. Энгельса о румынском языке, по-видимому, указывающие на то, что он разделял тезис об односторонней генетической принадлежности языков. Так, несмотря на то обстоятельство, что носители этого языка, по его образному выражению,

«с одинаково очаровательной небрежностью обращаются с латинским и со славянским (из которого восприняли много слов и звуков)»,

он рассматривал румынский язык как одно из современных продолжений латинского[459]. Согласно его другому замечанию, румыны представляют собой сильно смешанный народ, говорящий на языке, который происходит от латинского[460].

Ф. Энгельс безоговорочно разделял тезис о тесной связи языка и общества, истории языка и истории народа, отчетливо сформулированный уже в работах Я. Гримма. Наличие такой связи он констатировал, например, когда, характеризуя терминологию родства в северноамериканском языке сенека, подчеркивал, что

«это – не просто не имеющие значения названия, а выражения фактически существующих взглядов на близость и дальность, одинаковость и неодинаковость кровного родства»[461].

На этом убеждении и основано его неоднократное обращение в своих работах к популярной в то время методике «слов и вещей» («Wörter und Sachen»), позволяющей на основе анализа конкретного лингвистического материала реконструировать соответствующие реалии общественной жизни. В одном месте он прямо пишет: факт,

«что германцы принесли с собой со своей азиатской родины знакомство с употреблением металлов (подобно большинству индоевропеистов своего времени Ф. Энгельс придерживался гипотезы об азиатской прародине индоевропейских языков. – Г.К.), доказывает сравнительное языкознание»[462].

В другом месте он присоединяется к известным выводам культурно-исторического порядка, сделанным индоевропеистикой на том основании, что

«у европейских и азиатских арийцев домашние животные имеют еще общие названия, культурные же растения – почти никогда»[463].

В третьем – он замечает, что самоназвания бедуинских племен типа бени-Салед, бени-Юсуф и т.д. обязаны своим происхождением древнепатриархальному способу их существования[464].

Приведем в этой связи следующее рассуждение Ф. Энгельса, связанное с предпринятой им реконструкцией структуры родового общества у древних германцев:

«Латинское слово rex – соответствует кельтско-ирландскому righ (старейшина племени) и готскому reiks; что последнее слово, как первоначально и немецкое Fürst (означает то же, что по-английски first, по-датски förste, то есть „первый“), означало также старейшину рода или племени, явствует из того, что готы уже в IV веке имели особое слово для короля последующего времени, военачальника своего народа: thiudans. Артаксеркс и Ирод в библии, переведенной Ульфилой, никогда не называются reiks, а только thiudans, государство императора Тиберия – не reiki, a thiudinassus»[465].

Вместе с тем можно привести некоторые высказывания Ф. Энгельса, свидетельствующие о понимании им тех трудностей, с которыми нередко сталкивается компаративист при использовании этой методики. Так, в одном контексте он говорит, в частности, о том, что

«памятники языка оставляют перед нами открытым вопрос относительно того, существовало ли у всех германцев общее выражение для обозначения рода – и какое именно»[466].

В этом отношении особенно интересно его следующее высказывание.

«Первые общественные установления, которые были введены в действие, – пишет он, – неизбежно были связаны с производством и способами добывания средств к жизни. Вполне естественно, что это подтверждается развитием языка. Но если пойти дальше и вывести из этимологии legere и νεμω (относительно этимологии обоих слов у Ф. Энгельса консультировался П. Лафарг в одном из своих писем. – Г.К.) законченную систему, то это может привести лишь к фантастическим результатам, хотя бы по той причине, что мы не знаем, в какое время образовалось каждое отдельное производное слово, и еще меньше знаем, когда оно получило то значение, в котором дошло до нас. А кроме того, старые этимологи, подобно Вико, – плохие советчики… Этимологию, как и физиологию и всякую другую „логию“, – заключает Энгельс, – нужно изучать, ее нельзя изобретать»[467].

Отсюда, между прочим, и вытекал ряд его возражений[468] по поводу некоторых ошибочных этимологических сближений, предпринятых П. Лафаргом в его известной статье о французском языке до и после революции[469]. Ср. также критику этимологических сопоставлений философа-младогегельянца М. Штирнера, содержащуюся в совместном труде К. Маркса и Ф. Энгельса «Немецкая идеология»[470].

Ф. Энгельс, по-видимому, вообще сомневался в возможности установления сколько-нибудь прямолинейных корреляций между явлениями языка и общества. Он, например, подчеркивал, что

«едва ли удастся кому-нибудь, не сделавшись посмешищем, объяснить экономически… происхождение верхненемецкого передвижения согласных, превратившего географическое разделение, образованное горной цепью от Судет до Таунуса, в настоящую трещину, проходящую через всю Германию»[471].

При характеристике компаративистических взглядов Ф. Энгельса нельзя не учитывать, что многие из его высказываний относятся к тому периоду, когда сравнительно-историческое языкознание по существу еще делало свои первые уверенные шаги. Вполне естественно поэтому, что дальнейшее развитие науки о языке внесло существенные видоизменения в некоторые положения компаративистики, разделявшиеся в свое время Ф. Энгельсом. Так, например, такие понятия, как индоевропейский, семитический и т.п. имеют в настоящее время исключительно лингвистический, а не сколько-нибудь более широкий смысл, что было общим местом компаративистики прошлого столетия.