Схватка на «Крыше мира». Политики, разведчики, географы в борьбе за Памир в XIX веке - Алексей Владимирович Постников

Янгхазбэнду стало известно о прибытии отряда полковника Ионова на Памир, несколькими днями позже русские пришли в лагерь Янгхазбэнда в Бозай Гумбезе, о чем сам Френсис Янгхазбэнд подробно рассказал в письме к своему отцу. В связи с тем, что этот, насколько нам известно, никогда ранее не публиковавшийся документ весьма ярко передает существенный момент в истории схватки держав на Памире и восприятие событий одним из главных участников происходившего, воспроизводим ниже большую часть письма Янгхазбэнда.

Бозай Гумбез, Малый Памир. Август, 17–91.

Мой дорогой отец,

события приняли весьма серьезный оборот, и нас ожидают большие неприятности. Несколько дней назад русский полковник с 20 казаками появился здесь, возвращаясь с регулярного налета [?!] на читральскую границу. Когда он проходил мимо моей палатки, я вышел и пригласил его зайти выпить со мной после его перехода. Вскоре он сказал мне: «Вы знаете, мы аннексировали Памир». Я ответил: «Да, я слышал об этом от киргиза, но я был бы очень вам обязан, если бы вы показали мне точно на карте, как, по вашему мнению, должна проходить линия границы». Он это выполнил, и, Боже, они очень широко разинули рот! Они претендуют даже на это место, которое определенно принадлежит афганцам, и более – на [районы] почти до перевала Борогил и прямо к Гиндукушу. Вдобавок к этому они собираются потребовать весь Шигнан и Рушан и — по прямой линии [подчеркнуто Янгхазбэндом.– А.П.] от озера Виктория к соединению реки Кокча с Оксом [т.е. в строгом соответствии с англо-русскими договоренностями 1872–1873гг.– А.П.]. Конечно, я не обсуждал этого вопроса с русским полковником, но просто заметил, что представляется, что они хотят очень многого. По ходу беседы, однако, я спросил его, встретил ли он китайского чиновника. Он сказал «да», но он не обратил на него никакого внимания.

Это, пожалуй, наиболее яркий пример преднамеренной агрессии, о котором мне когда-либо приходилось слышать. Вопрос государственной принадлежности Памиров был не решен в течение долгого времени, и мы всегда боялись, что русские могут воспользоваться этим для их захвата. Но вопрос не имел никакого отношения к России – он заключался в том, принадлежат ли они Афганистану или Китаю, и вы знаете, что я выяснил, что киргизы признают китайскую власть, и я только что заставил китайцев соответствующим образом утвердить их господство. Русские, однако, разгадали мою игру и теперь поставили меня в тяжелое положение.

Но я думаю, что они даже сами себя превзошли – вы видите, что они противопоставили себя афганцам, так же как нам и китайцам. Если бы они только выступили на Памиры, мы не могли бы серьезно возразить, но они выступили против нас, и я очень сомневаюсь, что правительство стерпит это. Сам я надеюсь, что правительство защитит наши интересы, потому что я не верю в [силы] русских. Я уверен, что они показывают о себе больше, нежели на самом деле стоят – солдаты хороши, но офицеры не выдающиеся, порядка нигде нет, нет денег, мало транспорта и недостаточное снабжение. В России у них много солдат, но они не могут доставить их в Азию и здесь прокормить.

Единственное, на что я искренне надеюсь, так это то, что правительство избежит создания Пограничной комиссии. Пусть все разговоры разговариваются в Лондоне, а здесь, на месте, пусть предоставят нам возможность сражаться. Ошибка, которую мы совершили на другой границе Афганистана, состояла в том, что мы послали на переговоры с русскими джентльменов, ожидая, что они со своей стороны также направят джентльменов. Но дело в том, что у них нет джентльменов на политической службе, и, если мы проявим на этот раз мудрость, мы не дадим нас снова оскорбить, но ответим на их привычку использования силы, сами используя силу, и я уверен, что они уступят, если убедятся в серьезности наших намерений…[468]

В тот же день, когда Янгхазбэнд отправил это письмо, его положение на Памире еще более осложнилось, и развитие событий здесь приняло по-настоящему драматическую окраску, которая хорошо передана в следующем письме английского офицера своему отцу.

Лагерь около перевала Вахиджруй (между Малым и Тагдумбаш Памирами). Август, 20, 1891.

Дорогой мой отец,

до того как это письмо придет к вам, вы, вероятно, узнаете из газет, что у меня было серьезное… [слово неразборчиво.– А.П.], и я был выдворен из Вахана русскими. В Бозай Гумбезе, 17 числа, в 11 часов ночи, в тот момент, когда я собирался лечь в постель, я услышал топот копыт у моей палатки и, выглянув, увидел в лунном свете 30 казаков, выстроенных перед моей палаткой с русским знаменем впереди. Я направил слугу узнать, что им надо, и он возвратился и сказал, что тот же самый полковник Ионов, которого я встретил здесь ранее, желает меня видеть сейчас же по неотложному делу. Я, насколько возможно, быстро оделся, вышел и пригласил [его] в мою палатку. Он и его адъютант вошли и затем сказали, что имеют сообщить мне нечто неприятное, и в конце концов поставили меня в известность о том, что, будучи в тот день на Большом Памире у озера Виктория, они получили приказ выслать меня с российской территории в китайские владения. Я сказал: «Но я не на русской территории». Полковник ответил: «Вы можете думать, что это афганская территория, но мы считаем ее русской». Я спросил его, что он будет делать, если я откажусь уйти. Он сказал: «Заберем вас с собой силой». Затем я сказал: «Ну что же, у вас 30 казаков, а я один, таким образом, я должен подчиниться, но я действую, протестуя, и сообщу правительству все обстоятельства». Затем полковник сказал, что он надеется, что я прощу ему его действия, так как он выполняет их в силу однозначного приказа своего правительства и что ему очень неприятно поступать по отношению ко мне таким образом, потому что мы подружились, когда встречались ранее. Я сказал, что я вполне понимаю, что он лишь выполняет приказ своего правительства, и несмотря на то что это исключительно неприятно для меня, я не чувствую по отношению к нему лично никакой обиды.

Затем, изменяя тему, я сказал, что они, должно быть, очень голодны после такого длительного перехода, и я попросил полковника и остальных его офицеров остаться и отужинать со мной. Полковник встал, обнял меня и искренне поблагодарил меня за то, как я воспринял это дело. Он сказал, что это сама по себе весьма неприятная задача для боевого офицера – действовать в отношении другого боевого офицера подобным образом, но он переживает ее особенно остро теперь, когда он обнаружил,