Великая математическая война. Как три блестящих ума сражались за основания математики - Джейсон Сократ Барди

нельзя вывести с помощью ограничивающих методов конструктивизма. То, что останется, если выбросить доказательства чистого существования, будет лишь разрозненными, заскорузлыми обрезками математики – «жалкими остатками», говорит Гильберт. Как те сгоревшие французские дома в Вердене. Какая нелепость!

Что касается Вейля, то Гильберт отмахивается от него. Беспорядки в пограничье математики? Революция? «Это не революция, а диктатура, – заявляет Гильберт. – Изувечивание науки».

* * *

С точки зрения Гильберта, в революции куда меньше привлекательного, чем в войне. Революции не славны. Они разрушительны. Террор. Огонь. Ужас. Хаос. Именно это Европа начинает видеть в России 1920-х годов. И это же Гильберт видит в Брауэре. А поскольку он воспринимает своего бывшего голландского друга как экзистенциальную угрозу, он открыто выступает против него и переходит на личности: лжепророк. Какой-то шарлатан. Скандальный Месмер. Растлитель молодежи.

Гильберт знает, насколько глубокие шрамы оставил Кантору его конфликт с заклятым врагом, Кронекером, и несправедливая критика последнего. Когда Гильберт полностью осознает суть работ Вейля и Брауэра, это напоминает ему о той несправедливости. Интуиционизм – угроза наследию Кантора. Поняв это, он реагирует с пренебрежением, решимостью и отвращением. Он сокрушается. Он стенает. Он краснеет лицом, сжимает кулаки до побелевших костяшек. Никто не любит экзистенциальную угрозу. Но больнее всего то, что Вейль, его лучший бывший студент, продвигает безумные идеи Брауэра. И он не может этого вынести. Его интеллектуальный сын!

Дело в том, что Великой математической войны можно было бы избежать, если бы Брауэр и Гильберт этого захотели. Как старые друзья, они могли бы встретиться, обсудить все и двигаться вперед параллельными путями при взаимном уважении, если не в дружеском соперничестве – как это было у Гильберта и Эйнштейна в гонке за теорией относительности пятью годами ранее.

Но ничего этого не случилось. Эти двое так и не сели за стол переговоров, чтобы с глазу на глаз обсудить основания математики. Гильберт посещает лекцию Брауэра, но все заканчивается неловким публичным унижением. Однажды они ужинают вместе, но в компании, и вечер тщательно срежиссирован так, чтобы избежать конфликтов; разговор специально уводят в сторону от кризиса оснований. Кто знает, как могло бы пойти дело, прояви они чуть больше стремления к миру?

С другой стороны, возможно, Великая математическая война была неизбежна. Личная встреча могла лишь ускорить неминуемый конфликт. И Гильберт, и Брауэр были известны тем, что твердо стояли на своем. И когда маховик закрутился, столкновение, вероятно, стало неотвратимым. Брауэр как личность был неудержимой силой, а Гильберт по самой своей природе – неподвижной глыбой.

Глава 13. Крысолов из рая: 1921–1924

Поэт должен видеть то, чего не видят другие… математик должен делать то же самое.

Софья Ковалевская

У Гильберта все хорошо в математике, но плохо с детьми. Для бездетного взрослого это просто досадный недостаток, но для такого отца, как Гильберт, – настоящая трагедия. Это прямой путь к неловкой отчужденности и холодному, ужасному воспитанию в духе фильма «Обыкновенные люди», а то и хуже.

Иногда я задаюсь вопросом, что тяжелее: лишиться любящего отца из-за трагической смерти, как это случилось с Оттолайн и Берти в раннем детстве, или потерять отца из-за дистанции и, по сути, вырасти без него, как я (при всем уважении к моим замечательным отчимам).

Как и Берти, я потерял папу в раннем детстве – не из-за смерти, а из-за развода. Пока я рос, я видел его лишь изредка. Каникулы и праздники, обычно всего на несколько дней, а в промежутках – годы слез. Ближайшее расстояние, на котором он жил от меня в детстве, составляло полторы тысячи километров. Половину моего детства он провел за границей. Впервые я оказался в пределах 300 миль от него, только когда учился в аспирантуре.

Оглядываясь на себя в детстве, я вижу в своем выборе фильмов и романов мощную психологическую сублимацию – псевдоотцовскую фантазию. Я зачитывался научной фантастикой, где фигурировали мудрые и теплые наставники, заменяющие отца, или же отцы далекие и отсутствующие: «Хроники Нарнии», «Чужак в чужой стране», «Властелин колец». Подростком, в 1980-х, меня тянуло к фильмам о проблемных героях, выживающих в антиутопических, потерянных, безотцовских мирах: «Бегущий по лезвию», «Воин дороги», «Терминатор», «Улицы в огне». А в комиксах – особенно в комиксах – я пытался воплотить свои фантазии о далеком отце на страницах комиксов Marvel.

Я осознал это пару лет назад, когда нашел остатки своей детской коллекции комиксов. Одной странной темой было то, что я собирал любые выпуски 70-х и 80-х, где появлялся скорбный, титанический злодей-пожиратель планет Галактус. Он точно не был героем. Но Галактус мне нравился. Я хотел быть с ним рядом. Я чувствовал, что должен узнать его поближе. И помочь ему узнать меня. В пантеоне вселенной Marvel это была непростая задача. Галактус никогда никого не замечал. Он оставлял это череде гуманоидных помощников – своим вестникам.

Я воображал себя вестником Галактуса. В комиксах, если он выбирал тебя, он испускал мощные лучи света из глаз и наделял тебя космической энергией. Силой, способной сотрясать миры. Серебряный Серфер. Терракс Укротитель. Диско-звезда Ослепительная – та, что на клевых роликах-квадах и в крутых рваных джинсах. Галактус заметил их всех. Вестникам везло. Как же я мечтал, чтобы Галактус заметил и меня. Чтобы выстрелил в меня этими волшебными лучами из глаз. Сделал своим вестником. Может, мне тоже нужны были рваные джинсы?

* * *

Гильберт – своего рода Галактус для своего несчастного сына Франца. Но Франц – неподходящий вестник для такого отца. Отец – гений. Сын в математике слаб. «Математика у моего сына – от матери, – часто и по многу раз повторял Гильберт любому, кто готов был слушать. – Все остальное – от меня».

Прямо перед Первой мировой войной, в возрасте 21 года, у Франца случается психический срыв, и его приходится принудительно госпитализировать. В итоге это становится благом, так как сохраняет ему жизнь и спасает от войны. Что именно произошло и почему – загадка.

История гласит, что однажды Франц впал в сильное беспокойство, ушел с работы, сел на поезд и исчез. Кете, жена Гильберта, в панике. Она собирается сесть на следующий поезд и догнать сына, но тут Франц внезапно появляется на пороге. Он весь в грязи и совершенно безумен: он спрыгнул с поезда на полпути и вернулся пешком через промокшие под дождем поля. Его терзает тревога. Ужас. Он кричит о невидимых злых духах. Они идут за ним. Они идут за всеми ними!

«Ох, глупый мальчик, здесь ничего нет, – говорит Гильберт. – Нет никаких призраков или дьяволов».

Разворачивающаяся сцена становится сюрреалистичной. Жена Гильберта в отчаянии. Коллеги встревожены. Сын в кризисе.