Личины сексуальности - Палья Камилла

Блаженства. В воротах Избыток, небрежно отдетая «миловидная женщина», давит напоминающие мошонку виноградные кисти (дионисийский символ) в похожей на вагину золотой чаше: ради удовольствия женщины мужчина полностью осушается (И, xii, 55—56). Во влажной сердцевине тенистого Приюта возлежит Акрасия, алчно нависая над распростертым рыцарем Вердантом, который дремлет, обессиленный и опустошенный, отбросив испорченное оружие. Акрасия — колдунья и вампир в духе Цирцеи: «сквозь влажные глаза она высасывала его жизнь» (73). Эта сладострастная сцена после соития основывается на картине Боттичелли «Венера и Марс», где длинная узкая композиция обозначает триумф горизонталей матери-природы над вертикалями духовного подъема (рис. 28).

Роковые женщины Спенсера отвлекают мужчин — своих жертв и любовников — от поиска рыцарской чести и вовлекают их в «похотливую праздность», в вялую леность и бездеятельность (III, v, 1). Это нравственное вырождение «Королева фей» представляет разрушением аполлонического контура. Дионисийские миазмы, зловещие туманы застилают ландшафты. Располагаясь на отдых на прелестных полянках, рыцари Спенсера чувствуют, как исчезает их сила. В «Королеве фей» жесткая боттичеллиевская грань героической мужской воли беспрестанно борется против поглощения женским sfumato. Спенсер — анатом сексуальной организации, физиологических законов давления и управления, воплощенных в образах связывания и высвобождения. Приют Блаженства — хтоническое болото, матрица текучей природы. Малоподвижный и непрозрачный, скользкий от онанистических извержений. Такой приют — эротическое обволакивание и заточение взгляда. Колесница Аполлона вязнет в дионисийской расплывчатости. Мерцают образы в нашем саморожденном бреду. Спенсеровский приют — либидозное материнское тело, неотъемлемая матриархальная собственность. Принцип «Королевы фей»: быть в вечном движении и не попадать в тень. Наказание — принятие в лоно: бесплодное самопресечение, заточение среди похотливых наслаждений и отупляющей бездеятельности.

«Королева фей» — самое длинное и пространное размышление о сексе в истории поэзии. Она охватывает весь спектр эротики, всю великую цепь бытия, поднимающуюся от материи к духу, от непристойнейшей похоти к целомудрию и романтическому идеализму. Темы секса и политики звучат в поэме в унисон: душа, как и общество, нуждается в хорошем управлении. Спенсер согласен с классическими и христианскими философами в том, что разум доминирует над животными потребностями. Но Спенсер же и предвосхищает поэтов-роман-тиков, изображая сексуальное влечение внутренне демоническим и варварским, порождающим исполненных злого обаяния ведьм и чародеек. Как и «Одиссея», «Королева фей» — героический эпос, и законы жанра вынуждают мужское начало бежать от женских приманок и приворотов. Но Гомера и городскую культуру разделяют два тысячелетия взлетов и падений. Спенсер размышляет о зависимости любви от светских манер, о ее приукрашивании или извращении придворной искусственностью. Поэтому в «Королеве фей» секс достигает вершин декадентской изощренности, не встречавшейся в литературе со времен римской сатиры, а в эпическом жанре и вовсе прежде не имевшей места. Брак — социальное упорядочивание и размещение сексуальных энергий, без него возвращающихся, по мнению Спенсера, в анархию природы, где царит воля-к-влас-ти и выживание наиболее приспособленных. Брак — освященная связь природы и общества. В поэме Спенсера секс всегда имеет социальную цель.

Теория секса Спенсера представляет последовательный переход от нормы к отклонению. На одном полюсе — целомудрие и плодовитый брак, и по мере удаления от него мрак вокруг вариаций эротизма сгущается, пока они не становятся извращенными и чудовищными. В первую очередь порицается то, что мы назвали бы радостями секса: впустую растраченные ради гедонизма гетеросексуальные влечения. Я уже перечисляла другие случаи недозволенной практики секса, превращающие «Королеву фей» в такой же энциклопедический перечень извращений, как «Psychopathia Sexualis» Крафт-Эбинга: не только изнасилование и гомосексуализм, но и приапизм, нимфомания, эксгибиционизм, инцест, скотоложство, некрофилия, фетишизм, трансвестизм и транссексуализм1'. И, словно рефрен, возвращается садомазохистское сексуальное рабство. Плен и порабощение, цепи и ловушки, любовь как болезнь или рана: сами эти петраркианские стереотипы Спенсер считает болезненными. Литературная условность вынуждает любовников путать секс с самосожжением. Любовь извращена фрейдовским влечением к смерти.

Сексуальная зависимость в «Королеве фей» — часть более широкой темы политики. Иерархия и церемониал, проявления великой цепи бытия и важнейшие принципы культуры Возрождения, в сфере секса становятся преступлениями. Зависимость — демоническая интерлюдия, неконтролируемая сексуальная фантазия аморальных деспотов. Еще одну категорию патологий — бегство от секса, страх перед сексом или фригидность — Спенсер включает в теорию нарциссизма, прокладывая путь психоанализу. Разборчивое самоограничение впадает в аутоэротизм, в застойную заводь психики. Личность превращается в тюрьму. Сидя на своем троне во Дворце Гордости, Люцифера восхищенно смотрится в ручное зеркало и, «самовлюбленно созерцая свое подобие, испытывает восторг» (I, iv, 10). Мрачно хохочет и поет в лодке без руля Федрия, «доставляя утешение себе лишь самой» (II, vi, 3). Нарциссизм — «леность», значимое для Спенсера слово. В самовлюбленности нет энергии двойственности, а потому и духовного развития. Аутоэротизм и буквально и фигурально представляет собой неверное самоприложе-ние, препятствующее усилению и умножению эмоции в браке и, следовательно, передаче психической энергии общественным структурам истории.

Вуайеризм, или скопофилия, — одно из самых характерных настроений «Королевы фей». Случайно или намеренно наблюдатель застает сладострастную сексуальную сцену, играя в ней роль Любопытного Тома. Вуайеризм присутствует в эпизодах с Федоном и Филемоном, когда оруженосца заставляют наблюдать сексуальный фарс, порочащий его невесту (II, iv). Он пышным цветом расцветает в Приюте Блаженства: Кимокл внимательно рассматривает компанию полуобнаженных девиц, вожделенно разглядывая их сквозь якобы закрытые веки; извивающиеся купальщицы выставляют себя напоказ перед явно заинтересованным Гайоном; легко одетая Акрасия устремляет «свой лживый взгляд» на дремлющего Верданта, и эта сцена еще раз повторяется на гобелене «Венера и Адонис» в Замке Радостном (II, v, 32—34; И, хи, 73; III, i, 34—37). На пире Малбекко, когда Элленора и Паридель возбуждают друг друга бесстыдными взглядами и непристойностью театрально расплескавшегося вина, вуайерист — спрятавшийся хозяин, наблюдающий за распутством своей жены, девять раз за ночь с удовольствием отдающейся сластолюбцу (III, ix, х). Спящую Серену изучает племя каннибалов, рассаживаясь перед ней, как зрители, и рассудительно оценивая аппетитность каждой части ее тела (VI, viii). На горе Ацидал сэр Калидор становится свидетелем поразительной сцены сотни голых дев, танцующих в кругу, — высший символ гармонии природы и искусства в мире Спенсера (VI, х). В «Песнях Изменчивости» Фавнус наказан за то, что подсмотрел купание Дианы (VII, vi, 42—55). Вся эта серия эпизодов вдохновила Мильтона на описание Сатаны, по-шпионски подглядывающего за Адамом и Евой в Эдемском саду, — отсутствующая в Библии деталь («Потерянный рай» IV, IX).

Вуайеризм «Королевы фей», угрожающий самой поэме, появляется из проблемы чувственной красоты, способной повести душу как к добру, так и к злу. К. С. Льюис первым применил термин «skeptophilia» (орфография автора)