Ники Лауда. Биография - Морис Хэмилтон

гонщика — общение с инженерами: он должен понимать, как работает его машина. Болиды меняются, но это всегда остается неизменным. Моя работа чем-то напоминала работу переводчика: я должен был свести воедино все, что делают Лука и технический персонал, чтобы добиться эффективной работы команды.

Сравнивать старое время с новым нельзя. Нельзя даже сравнивать сегодняшнюю машину с прошлогодней. В Ferrari полностью сменилось управление, предстояло начинать все заново. Надо было поставить нужных специалистов на нужные места — и потом начинать работу. Только что назначенному человеку по наследству достается чужая машина, и он должен изменить ее так, чтобы она давала результат. Это непросто, и мне предстояло ему помочь.

Важно, что мы оба с Монтедземоло представляли, как все работает в условиях давления со стороны итальянских политиков, СМИ и других сил. Лука не собирался менять свои привычки и образ мыслей по этому поводу; времени на пустопорожние споры и обсуждение разных глупостей не было. Что уже было неплохо: я-то помнил, насколько разрушительно это может подействовать на команду. Хорошо, что я уже имел возможность видеть вред, который приносит подобный прессинг. Нам надо было объяснить всем, что глобальные изменения быстро не произойдут.

Прагматизм и знания Лауды послужили отличным буфером между необоснованным оптимизмом некоторых плохо информированных журналистов и реальной возможностью совершенствования команды F1, особенно учитывая, что у машины 1992 года была теоретически привлекательная концепция двойного днища. Однако на практике болид вел себя непредсказуемо и становился почти неуправляемым. Если коротко: двойное днище — одно над другим с небольшим зазором — удваивает прижимную силу. Чем больше прижимная сила, тем сильнее машина «приклеена» к трассе и тем быстрее входит в поворот. Принципиальный дефект был уже в изначальной концепции, и техническая новинка не сработала. Совсем.

«Когда Ники пришел в Ferrari, они были по уши в дерьме, — говорил Герхард Кунчик. — На тестах на «Эшториле» машина отставала от соперников на шесть или семь секунд. Катастрофа! Помню, Ники сказал итальянским журналистам, что со временем результаты придут. Надо просто набраться терпения. Благодаря его постоянному общению с прессой давление, оказываемое на Ferrari, немного снижалось».

Лауда умел смотреть вперед и, понимая, что Монтедземоло с учетом скорости карьерного эскалатора правления компании Fiat на этом месте долго не задержится, видел необходимость найти эффективного руководителя, который разбирался бы в автоспорте и был готов полностью посвятить себя работе. В то же время Луке пришлось принять тот факт, что его старый друг Лауда тоже не останется с Ferrari надолго. И оба они обратили внимание на Жана Тодта. Француз был не только первоклассным раллийным штурманом, но и в качестве руководителя привел команду Peugeot к успеху на чемпионате мира по ралли, а потом в марафонской гонке «24 часа Ле-Мана». Тодта порекомендовал именно Лауда, но по иронии судьбы как раз это в конце концов и приведет к тому, что Ники уйдет из знаменитой команды — к огромному сожалению Герхарда Бергера.

Бергер представлял Ferrari с 1987 по 1990 год, потом перешел в McLaren вместе с Айртоном Сенной, а через два года, когда Лауда выступил в роли посредника, его уговорили вернуться в скудерию. Он рассказывал:

Лауда и Монтедземоло позвали меня обратно в Ferrari, и я не смог отказаться. Надо отдать должное Ники: именно он убедил меня принять решение включиться в работу и сдвинуть наконец дело с мертвой точки. Первые переговоры мы провели дома у Монтедземоло в Болонье — туда приехал и Лауда.

Ники работал в Ferrari в качестве консультанта, но перестал играть ключевую роль, как только появился Жан Тодт. Тодт действительно очень много делал для Ferrari, и ему не нравилось, что Ники, который бывал в команде наездами, раздавал указания. Жан так работать не хотел и сумел отодвинуть Лауду от управления.

С одной стороны, Тодт был прав: Ferrari стала его детищем, он вкалывал днем и ночью. Но с другой, Ники тоже можно было понять: он всего лишь хотел, чтобы прислушивались к его советам. В общем, нашла коса на камень. А я оказался между двух огней: они оба мне нравились, но поддерживать дружескую атмосферу становилось все труднее.

С 1991 года в команде был и Жан Алези. Пилот с сицилийской кровью наконец-то воплотил в жизнь свою мечту, но в награду в 1992-м получил не машину, а бесконечный кошмар. Вот что он рассказывал:

Выступать за Ferrari было мечтой всей жизни. Я наслаждался страстью фанатов, преданностью делу механиков и всех остальных. Это было невероятно. А приход Лауды — так и вообще, фантастика.

Я познакомился с ним на «Сильверстоуне» во время Гран-при Великобритании в июле 1992 года — никто из компании Ferrari не предупредил меня о том, что Ники работает с нами. Он произвел на меня неизгладимое впечатление, ведь я впервые говорил с этим легендарным гонщиком «Формулы-1». Понятно, почему его пригласили: положение у Ferrari было… критическое. Монтедземоло делал все возможное, чтобы сплотить команду вокруг Герхарда и меня, очень помогал. Как сейчас помню свой первый разговор с Ники. Он спросил: «Как дела?», — и я буркнул: «У меня-то все в порядке, но у нас в Ferrari тяжелые времена». А Лауда в ответ: «Понимаю. У Ferrari еда отличная, а вот машина — дерьмо».

Это первое, что он мне сказал! Меня словно парализовало: я не хотел смеяться, потому что уважал Ferrari — это всегда была моя любимая команда, самая лучшая, — и я впервые в жизни слышал, чтобы о Ferrari кто-то смел так говорить! Хотя, конечно же, это была правда.

Ники нам очень помогал. Он не лез в настройки машины и другие детали, а оценивал технические аспекты в целом и решал, что необходимо изменить в новой модели. Было ясно, что чемпионат того года для нас уже закончен, поэтому Ники хотел расставить лучших инженеров и других специалистов по правильным местам уже для следующего сезона. Он как пилот знал, что происходит у нас в головах — это было его главное достоинство: он как пилот понимал, что и как мы думаем. И его резкость и прямота тоже шли всем на пользу, хотя иногда очень обижали. Лауда понимал — как и мы с Герхардом, — что чаще всего откровенность необходима. Вот почему Ники так эффективно работал.

Сначала ему давали зеленый свет, и он мог делать все, что считал нужным. Благодаря хорошим отношениям с президентом Монтедземоло Лауда имел все полномочия. Но когда появился Жан