Охотник на маньяков. Том 2 - Петр Алмазный

завала, словно давая знак подтягивающимся бойцам: мол, всё под контролем, подходите. Потом, наклонившись, я подхватил из травы тяжёлый и прохладный ПМ. Ствол лёг в руку уверенно и веско, как будто был там всегда. Привычным движением большого пальца (спасибо Боброву!) я сразу проверил предохранитель: снят. Слегка отвёл затвор назад: патрон был в патроннике.

Проделав всё это за секунды, я поднял взгляд и насмешливо посмотрел на онемевших бандитов.

— Ну что, оболдуи, поверили?

Аббат и Череп переглянулись. До них с опозданием дошло, как глупо и трагично их обвели вокруг пальца. В глазах Абатурова вспыхнула бешеная ярость. Он рыкнул и дёрнулся ко мне, на ходу протягивая руки с растопыренными пальцами. Череп рванул ко мне вслед за своим главарём.

Не мешкая, я вскинул руку и навёл пистолет прямо в грудь Аббату.

— Стоять! — рявкнул я так, что эхо мотнулось по заброшенным штольням. — Уложу на месте! Обоих!

Уголовники замерли как вкопанные.

Глядя на них через мушку пистолета, я вдруг понял: для Аббата это конец. Такого я не планировал, но он сам нарушил условие и притащил сюда Черепа. Даже если бы я сейчас просто развернулся и ушёл, Череп уже услышал слишком много. Гнилая тайна неизбежно вылезет наружу, и исход этого будет смертельным, воровской мир таких вещей не прощает.

Если только смертельный исход не настигнет самого Черепа, раньше.

Аббат, кажется, тоже это понимал.

— Давай! — он с силой толкнул Черепа в плечо. — Вперёд, забери ствол!

— Почему я-то⁈ — жалобно заблеял Череп, сжимаясь и отступая на шаг.

— Ты его бросил, тебе и забирать! — заорал Аббат.

Его лицо перекосило, в углах рта закипела белая пена — уголовный авторитет на глазах впадал в яростную истерику. На всякий случай я держал их обоих под прицелом — во избежание неожиданностей. Но они на меня и не смотрели. Аббат толкнул своего подручного, Череп огрызнулся. И тогда Аббат со звериным рыком набросился на него.

Началась драка не на жизнь, а на смерть. Специально ли Абатуров ввёл себя в это бешенство или тормоза сорвало сами собой, значения уже не имело. В одном я был уверен точно: как единственного свидетеля нашего разговора, Аббат будет Черепа убивать. Сам Череп, хоть был и не гений, тоже быстро это сообразил. И тогда он стал отбиваться с яростью обречённого.

Они сцепились, с треском рухнули в сухой бурьян и покатились по траве и каменной крошке. Из горла обоих вырывались невнятные крики, хрип и тяжёлое сипение. Череп был моложе, массивнее и сильнее. Постепенно ход схватки пошёл в его пользу: он навалился на Аббата сверху, прижал его к камням и сжал пальцы на его горле.

Но вдруг Череп дико вскрикнул и выгнулся дугой. В свете заходящего солнца блеснуло лезвие — Абатуров успел откуда-то выхватить «перо» и вогнал его противнику в бок, под рёбра

Череп захрипел, но валиться и умирать он не спешил. В яростном угаре он слепо пошарил рукой по земле, пока пальцы не наткнулись на увесистый каменный обломок. Череп размахнулся и с размаха приложил своей находкой Абатурова по голове.

Аббат коротко вскрикнул и заелозил по земле ногами. Череп не останавливался, за первым ударом последовали другие. Его противник затих и раскинул руки, а тот всё бил, в тишине каменоломен раздавались глухие звуки ударов.

Наконец Череп выронил окровавленный камень. Он бессильно сполз с обмякшего тела набок и, тяжело загребая руками, пополз прочь по сухой траве. Из его бока торчала рукоять ножа, в траве позади него оставался широкий тёмно-красный след. Я смотрел на него и понимал, что он уже не жилец. Мне не было его жаль. Сложись всё по-другому, этот хмырь нажал бы на спуск по первому щелчку Аббата и убил бы меня, даже не задумавшись о ценности чужой жизни.

Сам Абатуров лежал неподвижно. Голова его была разбита, глаза не мигая смотрели в угасающее небо. Его мне было жаль ещё меньше. Я не хотел этого, но мои враги убили друг друга сами. Я не радовался такому исходу, но и жалеть о нём тоже не думал.

Главная ценность, пистолет, был теперь у меня. Я сунул его за пояс, подошёл к телу Абатурова. Нагнулся и вытащил у него из-за пазухи пачку купюр — деньги Виктора. Убрав их в карман куртки, я развернулся и пошёл прочь.

Солнце опускалось за холмы, и края облаков горели прощальным багровым отсветом. Мне подумалось, что это очень похоже на цвет крови. Но то была кровь плохих людей.

* * *

Добытый в ходе предыдущих событий «Макаров» я спрятал на антресоли. Завернул в ветошь и засунул в чехол к старой фотографической треноге. Патроны упаковал в целлофан и положил отдельно, в коробку со своими рабочими реактивами.

Эти манипуляции были не лишними, их вызвала необходимость. Нужно было, чтобы всё это никто не нашёл. И речь шла не о милицейских обысках, а о сыщике куда более опасном и любопытном. О моём сыне Игоре. Дело в том, что вскоре после того, как случились события в заброшенных каменоломнях и я обрёл огнестрел, семья Нещадовых воссоединилась.

Всё получилось просто — так, как и должно было быть. Я позвонил Наташе, мы встретились, погуляли по городу, сходили в ресторан. А вечером она осталась у меня. Вернее — теперь уже снова у себя.

И никакой Аббат или другая сволочь на этот раз нам не помешали.

Наутро мы отправились в квартиру тёщи, вызвали по телефону такси и перевезли вещи Наташи и Игоря. Ну и самого Игоря, конечно, тоже захватили. Я заметил, что происходящему он радуется едва ли не больше меня самого.

Ещё я встретился с Виктором и отдал ему деньги. Он уже слышал о том, что случилось с двумя уголовниками, так что, пряча купюры в карман, посматривал на меня странно. Я убедил его, что нам повезло и это просто совпадение. Он поверил — не мог же он всерьёз думать, что фотокорреспондент комсомольской газеты укокошил в каменоломнях двух бандитов.

А вот бандитский прихлебатель Полоз, похоже, наоборот, как раз так и считал. В один из дней он припёрся ко мне на работу, глянул перепуганно, сунул пухлый конверт и тут же пропал. Больше я его не видел, а в конверте оказалось тысяча шестьсот рублей пятёрками и десятками. Эти деньги я разделил на четыре части и отдал положенное друзьям — сказал, что прижатые милицией бандиты выплатили нам моральный ущерб. Им не оставалось ничего другого, кроме как мне поверить.

На работе всё