Хродир Две Секиры - Егор Большаков

на самом деле, горная река – быстрая, полноводная и текущая в скалистом русле аж до последней четверти течения, то есть до мирийцев и хаттушей. Там Тарар разливается так широко, что не видно другого берега – но это, повторяю, не про Таветенланд и Роданенланд. Вдоль наших берегов Тарар широк, но не настолько – не более тысячи шагов. Так как Тарар – река по сути горная, то его русло не одинаковой глубины: есть основной поток, который быстр и глубок, а есть то, что называется «перекаты» – неглубокие места с каменистым дном и более медленным течением. Ну как неглубокие – корабли, которые строят те же теронги, по большинству таких мест пройдут, особенно летом. Тарар меняет свою глубину в зависимости от времени года – зимой он, где вода открыта, совсем мелкий, весной поднимается, ближе к лету становится очень быстрым и полноводным, к середине лета успокаивается, осенью замедляет бег, и зимой снова мельчает.

– А почему так? – спросил Хродир.

– Потому что Тарар – живой, – сказал Хартан, – Он – один из Явленных Богов, как Солнце или Луна, например. А раз живой – то дышит, и мы это дыхание видим; а вдыхает и выдыхает он, получается, раз в год. Хотя ферраны, например, говорят, что, мол, Тарар летом полноводный, потому что на Льдистом Хребте весной снег тает и Тарар наполняет, а заодно наполняются реки, питающие Тарар с нашей и с роданской стороны. Что-то в этих словах есть, но я как-то больше предкам верю – а предки чётко знали, что Тарар живой. Он, кстати, на жертвы отвечает – так что ферраны, может, и правы, но отчасти, а мы правы точно и очевидно.

– И какое это имеет отношение к кораблям? – спросил Хродир.

– Прямое, – Хартан опять закусил травинку, – поздней весной по Тарару можно только спускаться, потому что течение становится очень сильным, и само несет корабли. Никакие гребцы, как бы они сильны не были, не смогут тягаться с Богом-Тараром. Летом уже можно ходить в обе стороны, но надо знать, где и как идёт стремнина – то есть основной поток. По стремнине летом можно только вниз, причем довольно быстро, а вот по перекатам можно уже и вверх, если гребцы сильны. А осенью можно в любом направлении, хоть по стремнине, хоть по перекатам – Тарар спать ложится, ленивым становится.

– А зимой? – спросил Хродир.

– Точно сухопутный, – Хартан дружески хлопнул Хродира по плечу, – зимой, друже Хродир, по Тарару аж до нижнего течения на санях, а не на кораблях, ездят. Но даже тогда теронги менее жадными до добычи не становятся – грабят и таветов, и роданов, и мирийцев, и хаттушей, буде они здесь появляются. Ты думаешь, я откуда так много про нижнее течение Тарара знаю? Ко мне, в Тарутенхусен, зимой иногда по льду полураздетые купцы приходят – почти синие от холода, но темноглазые и чернобородые. Хаттуши, которых теронги ограбили и на лёд из саней выкинули.

Хродир слушал, открыв рот.

– И что, они прямо каждого грабят?

– Нет, – усмехнулся Хартан, – если бы они каждого грабили, то торговля бы прекратилась, а это теронгам не надо – добычи не будет. Судя по тому, что я знаю, теронги где-то каждого двадцатого купца грабят. Причем они часто знают, кто и что везёт, и грабят того, с кого добыча богаче.

– А как они это узнают?

– Теронги, я так полагаю, притворяются проводниками для купцов, и входят к ним в доверие, – пожал плечами Хартан, – они ведь по-настоящему хорошо Тарар знают – где стремнина, где перекат, где камень опасный; поэтому могут и в проводники наняться, где честно работу сделать, а могут и своим дружкам рассказать, какой купец и что везёт. Я так думаю, они и то, и другое сразу делают – теронг год проводником, год разбойником. Пока проводником ходит, всё нужное вызнаёт, а на следующий год с этими знаниями уже не с шестом-мерой на промысел идёт, а с мечом или копьем. Ты, кстати, глянь – каша-то остыла?

Каша, на вкус Хродира, была еще горячей – губы она обжигала не хуже кипятка.

– Нет еще, – сказал Хродир, – слушай, а неужели купцы на теронгов управу не найдут, просто себя грабить позволяют?

Хартан покачал головой.

– Тут всё сложно, Хродир, – сказал он, – вообще, купцы чаще всего либо охрану берут, либо караванми сбиваются, чтобы защищаться проще было. Не все, конечно, так делают – некоторые жадничают, но жадность, как известно, может дороже щедрости выйти. Пару раз на моей памяти купцы скидывались, нанимали большие отряды и пытались теронгов на берегу зачистить – но без особого результата.

– Откуда ты это знаешь? – спросил Хродир.

– Потому что два года назад для этого они наняли меня, – сказал Хартан, – вместе с моим войском. Помимо меня, был отряд роданов – тоже дружина их рикса, по-родански конаса, по имени, кажется, Йарофольк, то есть по-нашему Хродульф. Мы, конечно, верфи теронгов пожгли, да селения их на полдня пути очистили от людей, скотины и добра – но до Теронгхусена не дошли.

– Почему? – удивился Хродир.

– Да ну, – махнул рукой и опустил взгляд Хартан, – мне рассказывать стыдно. Ладно. Теронги колодцы отравили. Той же ночью у всех наших воинов животы скрутило, да так, что о походе уже и не думали – а ближе к утру сами теронги пришли, из темноты напали. Нам пришлось уйти, причем сотню людей я при этом потерял. Хорошо хоть, теронги без кораблей остались – до следующей весны на Тараре всё спокойно было. Зато в прошлом году теронги на мой берег высадились – тоже пару сёл сожгли и верфь.

– Вот скоты, – сказал Хродир.

– Угу, – подтвердил Хартан, – теронги – те еще скоты.

– Как я понимаю, – Хродир почесал ухо, – ферранам торговля по Тарару выгодна. Почему они не пойдут на теронгов?

Хартан усмехнулся:

– Давно ходят слухи, – сказал он, – что теронги добычу сбывают не кому-нибудь, а именно ферранам. Те платят имперскими денариями и сестерциями, а их где угодно берут – от чего и теронгам, и ферранам сплошная выгода. На ферранов, точнее, на Серпула, в этом отношении никакой надежды нет, хотя поймать их на этом бесполезно даже пытаться – пробовали уже.