Русские в Азиатской Турции в 1854 и 1855 годах. Из записок о военных действиях Эриванского отряда - Михаил Доримедонтович Лихутин

доказывал, что это наша обязанность, потому что, владея краем, по которому идет торговая дорога, мы обязаны смотреть за порядком и безопасностью в нем. Наглость персиян увеличивалась по мере того, как с ними делались уступчивее и старались сохранить их дружбу. В 1854 году они боялись нас и говорили с нами робко; теперь они сделались надменны и требовательны. Я уже достаточно был знаком с персиянами и знал, что они надменны с кроткими и трусы с надменными. По должности начальника штаба, я обыкновенно, следя дело о караванах, вел и разные по ним переговоры. При всем моем желании велеть выгнать секретаря персидского консула, я, однако же, из опасения навлечь на нас гнев европейской дипломатии, объявил ему по возможности вежливее, что они бестолковы, требуя от нас конвоя, что наше дело бить неприятелей России, а не служить сторожами, и что они должны быть благодарны нам, что мы не отбиваем их караваны и не идем за их товарами в самую Персию, чего мы как войско очень желаем. Я полагаю, что такой тон полезен вообще в дипломатических переговорах с персиянами и произведет лучшие результаты, чем уступчивость. Без сомнения, как бы ни была маловажна дружба с Персией, – вражда с ней могла навязать нам теперь лишние заботы; но несомненно и то, что по Арзерумской дороге провозят ежегодно несколько сот тысяч вьюков английских произведений, и мы, не имея возможности вредить торговле англичан на море, могли бы повредить ей сильно на сухом пути. Товары, которые продавались в отряде, принадлежали черводарам или мелким купцам, ездившим за ними в Арзерум, и обыкновенно возились в простых переметных сумах, а не в тюках с европейскими клеймами.

Из лагеря у Миранка мы ездили осматривать место земного рая, о котором слышали от монахов. Пять рек соединяются на широкой плоской равнине, лежащей на правой стороне Евфрата и ограниченной с юга покатостями Алла-Дага и Клыч-гядука. Равнина покрыта кустарником, лугами и местами песчана от разливов Евфрата; место не имеет ничего особенно привлекательного и по красоте не может называться раем. С нами ездил аптекарь подвижного отрядного госпиталя г. Абель, который собирал травы в долине Евфрата. Молодые офицеры, между которыми веселость никогда не затихала, при этом случае ввели г. Абеля во владение земным раем, потерянным, как они говорили, его родителями и теперь завоеванным нами. Мы здесь несколько раз охотились.

Отсюда в другой раз мы ездили в г. Хамур. Наша дорога от слияния Шариана с Евфратом шла правым берегом последней реки. Долина Евфрата по мере углубления в высоты Алла-Дага и Клыч-Гядука постепенно суживается и против г. Хамура становится узким ущельем; местоположение делается живописнее. Не доезжая 4 верст до города, по ущелью нет уже пути, а колесная дорога переходит удобным бродом на левый берег Евфрата, постепенно отдаляется от него и подымается на западные отлогости Алла-Дага, на которых лежит Хамур в 3 верстах от Евфрата. Город ничем не отличается от здешних деревень, хотя он был местом санджакового правления: дома его обыкновенные землянки. Из строений примечательны только гробница отца настоящего владетеля Хамура, почетного курда Селим-бека, довольно красивое здание, имеющее вид продолговатого четырехугольника с куполом, – и жилище самого Селим-бека, лежащее возле города на небольшой площадке, отделенной от окружающей его местности обрывистыми оврагами и берегами бегущего здесь ручья. Дом и пристройки имеют невысокие каменные стены и окружены каменной полуразвалившейся стеной бывшей когда-то крепости. Хамур был пуст, жители его, курды, бежали, или откочевали на лето на горные возвышенности, но Селим-бек и с ним четыре семейства приближенных домашних курдов оставались на месте. Мы были уже знакомы с Селим-беком, который прежде приезжал в наш лагерь, получил от нас подарки и просил нас к себе в гости. Он выехал к нам навстречу и еще раз просил к себе, угостил трубками, сыром, арьяном, сметаной и сушеными сливками, но, видимо, был смущен нашим посещением, – или опасаясь, чтобы мы не сделали ему какого вреда, или боясь неудовольствия турецких начальств на знакомство его с нами. Женщины его семейства, вероятно, никогда не видевшие русских, с любопытством и страхом выглядывали из-за всех дверей и отверстий, и это обстоятельство, кажется, более всего тревожило Селим-бека, потому что, заметив черные сверкающие глаза и хорошенькие личики, многие из нас также смотрели туда с жадным любопытством, не имея сил удержаться от давно не виданного соблазна. При этом надо заметить, что курдинки, особенно простого сословия, не носят покрывал и ходят с открытыми лицами. При посещении нашем куртинских зимовников, или кочевников, что особенно случалось часто в 1854 году во время возвращения курдов на низменные места и при переселении в Эриванскую губернию, курдинки не стыдились нас и смело смотрели с открытыми лицами; между ними встречались хорошенькие.

Курды, удалившиеся с плоскости Алашкертского санджака на возвышенности Клыч-Гядука и Туркмен-Каласи, не спускались на свои зимовники, что делали как из опасения нас, так и по обычаю своему кочевать летом на горах, где прохладнее и находятся луга. Но одиночные люди приходили в зимовники, даже оставались в них поблизости нашего лагеря для наблюдения за своими полями, находившимся на плоскости Алашкерта. Мы старались сохранить поля от всякой потравы нашими табунами и фуражировками. Курды вообще жили спокойно, но случалось, что шайки их из 2 до 10 человек приезжали ночью на плоскость и угоняли или крали у армян баранов и рогатый скот, что случалось чаще всего с жителями с. Мулла-Сулеймана и Зейдкана, более удаленных от нашего лагеря. Армяне не защищались, хотя случалось, что в селение приходили только два курда. Но после они жаловались нам и просили защиты. Нам не было расчета ссориться с курдами и гоняться за ними по горам, и потому против подобных случаев воровства мы обращались к власти санджакового начальника, Ших-Абдала, который, так же как и другие курды, кочевал в горах и иногда спускался на плоскость и приезжал в Топрах-Кале. Участия его оказывалось достаточно, чтобы воротить армянам украденный у них скот.

Во все время расположения отряда у Миранка войска довольствовались хлебом, отбитым у турок. Пшеницу, взятую в Топрах-Кале, Каябеке и Мулла-Сулеймане, армяне перемололи и доставили сами в лагерь; пшеница, взятая в Караклисе и Мангасаре, перемалывалась под наблюдением самих войск, для чего на мельницы посылали небольшие команды казаков и солдат в ведении одного офицера. Мука поступала в провиантский магазин, а из него отпускалась войскам; часть же муки была выдана в роты и сотни как военная добыча. Это поддерживало здоровье и благосостояние солдат, потому что давало возможность довольствовать их иногда