Ателье на Петроградской для опального дракона - Камелия Найт

— Твои бывшие люди, — повторяет Сергей. — Очень трогательно.

Роман выдерживает удар.

— Твои нынешние. От этого вопрос не меняется.

Они смотрят друг на друга через стол. В этой тишине помещаются похороны, полтора года злости и разговоры, которых между ними не было. Наконец Сергей отводит глаза.

— Сегодня подниму журнал. Но рабочую куртку отсюда заберём.

— Зачем? — спрашиваю я.

— Если подозрение касается снаряжения после смертельного случая, она снова нужна службе. Официально. Вы уже что-нибудь отрезали?

— Только свободный обгоревший кончик, с разрешения владельца. Вот запись и квитанция лаборатории.

Я протягиваю копию. Сергей читает, кивает.

— Хорошо. Остальное никто не трогает.

— Я и не собиралась.

Сергей впервые смотрит на меня без недоверия.

— Поэтому вас и нашёл. В старых документах на первые куртки стояли инициалы «В. Л.». Пришлось спросить у бывшего начальника склада, кто это. Все называли ателье Беляева, а он вспомнил тихую женщину, которая заставляла здоровых драконов по часу махать руками на примерках.

— Я не заставляла. Просила.

— Мне пересказать, что именно он ответил?

— Не надо.

Я невольно смеюсь. Роман тоже выдыхает чуть свободнее. Сергей переводит взгляд с него на меня, хмыкает, но благоразумно молчит.

— Едем сейчас, — решает он. — Пока Никитин на месте.

Роман уже берётся за пальто, но замирает, не успев просунуть руку в рукав. Сергей смотрит на него и медленно качает головой.

— Мы с Верой. Тебе там пока делать нечего.

— Это моя куртка.

— Теперь это вещдок. И я не собираюсь устраивать представление на проходной, пока сам не понял, что нашёл.

На вороте пальто белеют его костяшки. Но Роман всё-таки разжимает пальцы.

— Позвони, как поднимете журнал.

— Позвоню.

Рабочую куртку мы укладываем в чехол. Сергей обматывает застёжку служебной лентой и расписывается прямо на ней. Когда выходим, Роман остаётся возле закройного стола — огромный, мрачный и такой неподвижный, словно удерживает себя от того, чтобы всё-таки пойти следом.

Старый кирпичный корпус стоит у самого канала. За аркой мокрый двор, вдоль стены сохнут свёрнутые рукава. Пахнет резиной, копотью и кофе из открытого окна дежурной комнаты.

— На склад, — бросает Сергей и первым идёт к двери.

Мы проходим дежурный зал. Разговор на секунду стихает: чужую здесь замечают сразу. Сергей коротко объясняет дежурному, кто я и зачем приехала, прикладывает пропуск и ведёт дальше, по коридору с потёртым линолеумом и рядами одинаковых дверей.

Олег Никитин встречает нас в тесном помещении с металлическими стеллажами. Ему около пятидесяти; за ухом карандаш, на пальцах чёрная смазка. Пока Сергей объясняет, зачем привёз старую куртку, Никитин всё сильнее хмурится.

— Из той партии в выдаче ничего не осталось, — говорит он. — После аварии часть изъяли, потом списали по сроку.

— Хоть одна куртка? — спрашивает Сергей.

Никитин задумывается.

— В учебном классе висели повреждённые комплекты. Показывали новичкам, как ведут себя швы после тяжёлого выезда. Если не выбросили при ремонте…

Через двадцать минут Никитин приносит пластиковый ящик. По крышке можно писать пальцем — столько на ней пыли.

— Это всё, что не выбросили.

Одна куртка почти без рукава, у второй лопнул бок. Я разворачиваю ярлык и сверяюсь с цифрами на чехле Романа. Совпали. Чёрт, совпали.

— Резать можно? — спрашивает Никитин.

— Мне — нет. Вам тоже, пока не оформите.

Он зовёт сотрудницу из соседней комнаты. Она ворчит, что рабочий день давно закончился, находит нужный бланк, заставляет Сергея дважды переписать номер. Только после этого Никитин пинцетом снимает полоску подкладки, которая и так держится на одной нитке. Пакет заклеивают при мне.

— Теперь это официальный образец? — спрашиваю я.

— Теперь никто не скажет, что вы принесли тряпку из дома, — отвечает Сергей. — Журнал ремонта где?

Папка оказывается толщиной в ладонь. У окна один стул, поэтому Сергей садится, а я листаю стоя, через его плечо. Прожоги. Сломанная застёжка. Порез о стекло. Опять застёжка.

— Вот, — говорю я.

Сергей возвращает страницу. Запись короткая: после мокрого выезда внутренний слой стал жёстким и натёр шею.

— Дальше смотрите.

Через два месяца кому-то заменили куртку, севшую после пожара. Ещё через три — то же самое, но уже у человека из другого района.

Сергей достаёт телефон. Большой палец зависает над именем Романа, потом гасит экран.

— Звоните, — тихо говорю я.

— Подождёт пять минут.

Он переворачивает лист.

Следующая жалоба подана через год после гибели Миши.

Эта история не закончилась на том пожаре. Просто все перестали смотреть.

Глава 7. Годовщина

Жалоба написана через год после гибели Миши.

Я читаю копию дважды, хотя слова простые: после мокрого выезда куртка села, рукав ограничивает движение. Другой район. Другой человек. Та же форма.

Мы снова в мастерской Ланской. Сергей привёз бумаги со склада поздно вечером, разложил на закройном столе и теперь вытаскивает из папки ещё один лист, приколотый к заявке на замену.

— Никитин нашёл вторую, — говорит он.

Спасатель просил увеличить ворот, потому что внутренний слой стал жёстким после пожара в доходном доме.

Сергей скверно ругается.

— Почему мне никто об этом не сказал?

— Сказали. — Вера поворачивает лист и показывает подпись. — Ваш помощник согласовал замену. Куртку выдали новую, вопрос закрыли.

Вопрос закрыли.

Ланская сидит у окна и переписывает номера заявок. От усталости у неё размазался карандаш на щеке. Она не произносит, что была права. Не смотрит на меня с торжеством. Думает, как проверить новые куртки.

— Эти люди были драконами? — спрашивает она.

— Да, — отвечает Сергей. — Пашка и Громов. Третьего не знаю.

— Тогда отберите форму со склада из той же партии. По правилам, при сотруднике, который отвечает за снаряжение. И новую — нынешнюю. Нужно понять, осталась ли проблема.

Сергей смотрит на неё тяжело.

— Вы всегда командуете в чужой службе?

— Только когда в своей мастерской уже закончила.

Сергей сдерживает усмешку.

Я ничего не говорю. Если открою рот, придётся признать, что за три дня эта маленькая упрямая женщина сделала больше, чем я за полтора года.

На следующее утро она заканчивает моё парадное пальто.

Я прихожу к одиннадцати. Годовщина вечером, и времени на ещё одну переделку почти нет. Ланская встречает меня с булавкой в зубах и ниткой, прилипшей к юбке.

— Раздевайтесь, — произносит она невнятно.

— Доброе утро.

Она вытаскивает булавку.

— Доброе. Раздевайтесь.

Вчера, пока я ждал их из службы, мне было хуже, чем на первом допросе. Сегодня одна её команда почему-то возвращает воздух в лёгкие.

Я снимаю пиджак, рубашку. Прошу помочь с застёжкой пробного жакета сам, прежде чем плечо начинает ныть. Вера молча закрывает её, поправляет ткань на спине.

— Шире плечи можете сделать? Немного. До первой боли.

Я позволяю чешуе подняться