Ателье на Петроградской для опального дракона - Камелия Найт

выше. Лопатки расходятся, тело становится тяжелее. Ткань раскрывается в оставленных складках и не впивается под руку.

Вера ходит вокруг меня, вкалывает две булавки, тут же одну вынимает.

— Всё. Надевайте пальто.

Она помогает подать левый рукав. Я жду привычного рывка под лопаткой. Его нет. Пальто ложится на правое плечо плотно, на левом не пытается выровнять то, что уже не выравнивается. Воротник проходит рядом с чешуёй, не касаясь её.

Перед зеркалом стоит человек, которого я давно не видел.

Форма всегда делала нас одинаковыми: собранными, прямыми, готовыми выйти по тревоге. После больницы любое парадное пальто на мне выглядело чужим. Левый рукав висел, ворот перекашивало, чешую приходилось прятать до крови. Я надевал вещь и видел только то, чего больше не могу.

Ланская оставила всё как есть. Плечо ниже. Тёмная полоса чешуи поднимается над воротником. Рука держится ближе к телу.

И пальто всё равно сидит хорошо.

— Повернитесь, — требует Вера.

Я поворачиваюсь.

— Руку.

Поднимаю до груди.

— Жмёт?

— Нет.

— Врёте?

— Сегодня нет.

Она улыбается. Совсем чуть-чуть, а я слишком долго смотрю на её рот.

Вера первой отводит глаза и начинает снимать нитки с рукава.

— Пальто готово. Если вечером станет тесно, расстегните внутреннюю застёжку. И не пытайтесь терпеть ради красивой фотографии.

— Вы всем клиентам угрожаете?

— Только самым сложным.

К вечеру Петербург снова затягивает тучами.

Служба сняла для памятного вечера небольшой зал Дома памяти у Смольного. Меня встречает запах мокрых пальто и крепкого кофе. Вдоль стены стоят складные стулья, у дальней колонны — портрет Миши с чёрной лентой.

Первым подходит Пашка. Обнимает правой рукой, осторожно, будто я могу рассыпаться.

— Командир.

— Уже нет.

— Знаю.

Он не отпускает ещё секунду. Потом отходит, рассматривает пальто.

— Хорошо выглядишь.

Мне хочется спросить, где именно он врёт. Вместо этого киваю.

Костя жмёт руку. Двое ребят, пришедших в группу уже после пожара, смотрят с любопытством. Громов стоит у окна и не подходит. Я имею право злиться на него не больше, чем на мокрую улицу.

Сергей собирает всех возле портрета. Говорит о Мише без красивых слов: любил спорить, первым лез чинить неисправную застёжку, отвратительно варил кофе, вытащил троих людей за последний месяц своей жизни. Несколько человек смеются. Ольга закрывает рот ладонью и плачет молча.

После минуты тишины она идёт ко мне.

Мы не встречались со дня, когда объявили итог расследования. Тогда Ольга стояла в коридоре с красными глазами и спрашивала, зачем я повёл их внутрь. Я не нашёл ответа, который не звучал бы оправданием.

Сейчас она выглядит старше. Волосы собраны слишком туго, в руках смяты перчатки Миши.

— Вы всё-таки пришли, — говорит она.

— Да.

— Сергей сказал, пришлось уговаривать.

— Пришлось.

Ольга смотрит на портрет мужа.

— Почему вы не ждали?

В зале становится тихо. Или это я перестаю слышать остальных.

Можно сказать про человека в окне. Про задержавшуюся машину. Про те семь минут, которые мы уже простояли под дождём. Всё это правда.

Только команду всё равно отдал я.

— Думал, успеем.

Она резко поворачивается ко мне.

— Миша тоже так думал?

В пальцах Ольги сминается кожа перчаток.

— Он доверял мне.

Лицо у неё дёргается. Я жду крика, удара, проклятия. Ольга лишь кивает, прижимает перчатки к груди и уходит к сестре.

Пашка предлагает налить мне кофе. Отказываюсь. Воротник не давит, плечо двигается свободно в своих жалких пределах, однако находиться в зале больше не могу.

Сергей догоняет меня во дворе.

— Уходишь?

— Да.

— Хотя бы попрощайся с ребятами.

— Я попрощался полтора года назад.

Он хватает меня за правый рукав.

— Вот поэтому я и злюсь. Мы тебя не хоронили, Ром. Это ты решил, что умер вместе с Мишкой.

Я выдёргиваю руку. Могу ответить так, чтобы он отстал ещё на год. Вижу его измученное лицо и не отвечаю.

— Завтра отберём образцы, — говорит Сергей. — Я уже оформил бумаги.

— Хорошо.

— И приходи ещё. Не жди следующей годовщины.

Обещать я не могу. Поэтому просто киваю.

Сажусь в машину, называю свой адрес и почти сразу стучу водителю по спинке кресла.

— Нет, простите. На Петроградскую.

Мне не хочется домой. Вот и всё объяснение, которое я способен сейчас вынести.

В мастерской ещё горит свет, хотя на двери уже висит табличка «Закрыто». Вера открывает не сразу, придерживая створку ногой. Волосы у неё собраны карандашом, на щеке свежий след мела.

— Роман? Что-то с пальто?

— Оно не мешало.

— Где?

— Нигде.

Она так и стоит в дверях. Я понимаю, как нелепо это выглядит: ночь, закрытое ателье, бывший командир размером с её шкаф приехал сообщить, что одежда ему не мешала.

— Я хотел, чтобы вы знали, — добавляю и слышу, насколько плохо справился.

Вера прикусывает губу, но улыбка всё равно появляется.

— Тогда заходите. За такой щедрый комплимент полагается чай.

На столе лежит мой пробный жакет. Пока чайник гремит крышкой, рассказываю про Ольгу. Не всё. Только её вопрос и свой ответ. Потом про Пашку, который назвал меня командиром. Про Сергея во дворе тоже рассказываю, потому что это почему-то труднее всего.

Вера не говорит, что мне надо простить себя. Спасибо ей хотя бы за это. Она ставит чашку справа, чтобы не пришлось тянуться больной рукой, и садится рядом.

Телефон начинает звонить, когда я впервые касаюсь чая губами.

— Лаборатория, — читает Вера и сразу включает громкую связь.

Женщина на другом конце листает бумаги. В сухом виде материалы почти одинаковы. После воды и сильного нагрева образец из моей куртки садится заметно сильнее и делается жёстким. Вера просит повторить цифры, записывает их прямо на обрывке выкройки, уточняет, когда будет протокол.

Я смотрю на собственное плечо. Значит, тогда мне не показалось. Ткань действительно стянула спину. Только легче от этого не становится.

— Вы были правы, — говорю после звонка.

Вера кладёт карандаш.

— Пока мы знаем правду об одной куртке.

— А сколько их сейчас в городе?

Она не отвечает.

Чайник на плите давно замолчал, а я всё ещё слышу этот вопрос.

Глава 8. Не ощущение, а результат

— Сколько таких курток сейчас в городе? — повторяет Роман.

Я смотрю на предварительный протокол, который только что пришёл на почту. Два столбца цифр, несколько фотографий и простой вывод: кусочек из старой куртки после воды и сильного нагрева сел почти вдвое сильнее моего образца. Ещё и потерял гибкость.

— Не знаю, — отвечаю честно. — И этот результат пока относится только к одному обгоревшему кусочку.

— В журналах четыре жалобы.

— Да. Поэтому завтра служба отбирает другие образцы официально. Тогда будет о чём говорить.