Назад в СССР: Классный руководитель, том 7 - Евгений Алексеев

Я кивнул, хотя уже был готов выплеснуть желание послать всю эту компашку далеко и подальше, и отправиться домой. Но спорить не стал. Занёс все инструменты в подсобку, закрыл, поставив новый код. И то же самое проделал с актовым залом. И мы все вместе вывалились на крыльцо в ночь. Прохладный ветер остудил голову. Чуть покачиваясь, они последовали за мной, и я привёл их во двор к BMW.

— Это твоя тачка⁈ Мать моя женщина! — захлебнулся восторгом Михаил. — Макс, ты видел? Нет, ты видел, какая у нашего учителя имеется тачка! Бэ-Эм-Вэ!

Качая головой, он обошёл машину, рассмотрел со всех сторон.

— Это не моя, жены. Загружайтесь, мужики. Мне домой надо. Жена волнуется. Эдик, ты с ними поедешь?

— Конечно, — отозвался Брутцер, залезая на переднее пассажирское сидение.

— Куда едем? — спросил я, оглянувшись назад, где устроились Макс и Михаил.

— Ну куда, куда? Едем в Дом кино. Там ресторация ещё работает, — объяснил Дунаевский, совершенно забыв о том, что им нужно выспаться перед записью в студии. — Знаешь, где это?

— Знаю. Я там бывал.

— О! Ты смотри, Мишель. Этот учитель был уже в кабаке Дома кино. Эх, отсталые мы с тобой люди.

— Да я вообще петербургский провинциал, — проворчал Боярский.

Я завёл мотор, выехал на Юбилейный проспект с панельными девятиэтажками, оттуда на Ленинградку, пролетел мост через темнеющий внизу канал имени Москвы. Слева мелькнула длинная махина магазина «Ленинград» с высокими витринами, в которых отражался свет фонарей. Что-то кольнуло внутри, когда вспомнил, что здесь работала моя жена, которую зарезали, а меня обвинили в ее смерти.

Помчался дальше. Изящной неоновой вязью отсвечивали названия магазинов «Продукты», «Галантерея», «Самоцветы». По волоколамскому туннелю выехал на широкий Ленинградский проспект, по обеим сторонам которого громоздились здания в стиле сталинского ампира, залитые мертвенно-голубым светом люминесцентных ламп уличных фонарей. Всё выглядело декорациями не снятого ещё фильма. Москва вымерла, только изредка мелькали фургоны с полустёртыми надписями «Хлеб», «Молоко», да бледно-лимонные «такси» с зелёным огоньком напоминали о том, как Боярский лет через десять споёт: «Зеленоглазое такси, притормози, притормози, ты отвези меня туда, где буду счастлив я всегда».

— Ну ты, мать твою, гонщик, — то ли с одобрением, то ли с досадой выпалил Боярский. — Ты не сильно-то гони, а то гаишники остановят.

Да, я вспомнил, что езжу на этой машине без доверенности от Марины, а мы с ней даже не женаты ещё, так что выглядело бы так, что я угнал эту тачку. И я сбросил скорость до шестидесяти.

Наконец, я свернул на Большую Грузинскую и докатил до здания, издалека напоминающего белый куб с черной отметиной. Мы все выгрузились из машины. И я решил попрощаться. Пожал руку Дунаевскому и подошёл к Михаилу, но он как-то странно поводил усами, как кот Матвей из новогодней сказки, и злобно проворчал:

— Мужик, ты мне на глаза не попадайся больше.

— Это почему? — я ощутил себя уязвлённым.

Но Боярский вдруг расхохотался, приседая. Похлопал меня по плечу.

— Хорошо поешь, зараза. Максу больше понравилось, чем моё пение.

Но я не воспринял его слова всерьёз, подошёл ближе и вполголоса сказал:

— Убеди Дунаевского, что ты должен играть Д’Артаньяна, а не Абдулов.

— Да ты что? — искренне удивился Михаил. — Они уже второй месяц снимают.

— Ну ничего, переснимут.

— Ты дурак, что ли? У них там бюджет с гулькин нос. Да и Сашка как лихой кавалерист в седле держится, а я как куль с дерьмом.

— Да научишься!

На миг возникла пауза, потом Боярский оглядел меня с ног до головы, чуть наклонив голову вбок, поинтересовался:

— А чего так хочешь, чтобы я играл?

Что я мог ему ответить? Что в моём времени никто не представляет, чтобы Д’Артаньяна играл кто-то другой? Что, не сыграв эту роль, Боярский потеряет половину своей популярности. И фильм станет совсем иным. Чем-то мне это напомнило историю из сериала «Доктор Кто», где Доктор рассказывает, как фанат Бетховена изобретает машину времени, захватив ноты его музыки, решает вернуться в прошлое и взять автограф у знаменитого композитора. Но, оказавшись в том времени, с ужасом обнаруживает, что никакого Бетховена не существует. Но ему приходит в голову идея — у него есть все произведения Бетховена, и он сам становится композитором. Но вопрос состоит в том — кто же написал музыку Бетховена?

— Ты лучше подходишь, это твоя роль.

Михаил скривился, хлопнул меня по плечу и начал подниматься вслед Дунаевскому и Брутцеру. Я понаблюдал, как они исчезают за стеклянными дверьми, и отправился к своей тачке. Залез за руль, ощущая себя отвратительно. Если Боярский расскажет Сашке, что я пытался его заменить, он не простит мне этого. Я стал предателем.

Я отправился домой, но решил свернуть на бетонку, проехать, чтобы хоть немного подготовиться к будущей гонке. Хотя гонял я здесь много раз. И уже после того, как шоссе расширили, залили асфальтом. Но сейчас я проносился, несмотря на хорошую подвеску, которая позволяла машине ехать очень плавно и мягко, все равно швы между плитами я ощущал.

Выехал на Ленинградку и помчался к той дороге, которая вела в садоводческий кооператив. Крутой серпантин плохо освещался, лишь тусклыми фонарями, подвешенными на заборе, что ограждал реликтовый лес. Пришлось сбросить скорость, чтобы на резком повороте не слететь куда-то в овраг. И вот наконец впереди показались заборы, а за ними — аккуратные дома под двухскатными крышами.

Загнав машину под навес, я открыл дверь своим ключом и тихо скользнул внутрь. Прошёл на кухню, заглянул в холодильник. Марина приготовила опять гуляш с картошкой, и я с вожделением стал ждать, когда он подогреется. Вытащил пакетик с кофе, но потом передумал, просто сыпанул в кружку чая и заварил кипятком.

И тут взгляд мой зацепил белеющий кусочек бумажки, приставленный к сахарнице. Схватил его, пробежал глазами, и ноги ослабели, так что пришлось плюхнуться на табуретку. Очередной удар для меня. Текст поражал краткостью: «Мне надоело тебя ждать. Я ухожу. Марина». Есть сразу расхотелось, и я лишь закрыл лицо рукой.

Но тут скрипнула дверь, я опустил руку и увидел Марину, которая стояла в проёме двери. Одетая в короткий синий халатик, густые волнистые волосы собраны в пучок, взбиваясь короной над припухшим от сна личиком. Смотрела на меня осуждающе, так что я сник совсем под ее взглядом.

Я бросился к ней, подтащил к себе, прижался щекой к ее животу. Она погладила меня по макушке. И я взглянул в ее лицо вопросительно. Она мягко высвободилась, отошла к плите, взяла ложку и помешала в скворчащей сковородке картошку с мясом.

— Олег,