Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

проследим справедливость их удаления от должности по окончательным сенатским судебным постановлениям. В соответствии с инструкцией, ревизоры «не яко судии, но как инспекторы» были посланы для оперативного сбора следственного материала для «главного судилища страны». В чем же обвинялось губернское правление во главе с губернатором? В том, что «немалое число запущенных дел безгласно пропало в пожаре 1815 года», в умышленном укрывательстве документов, в том, что оно «утвердило в Мамадышский земский суд исправником губернского секретаря Афанасьева, будто бы сужденного правительствующим сенатом и прощенного только по манифесту». За этими обвинениями просматриваются доносы бывшего канцеляриста Иванова. И хотя ревизоры лично дистанцировались от этого «злостного ябедника», тем не менее они активно пользовались его творениями.

Показателем эффективности работы губернского правления значились «решенные» и «нерешенные» дела. Ревизоры выявили 229 «нерешенных» дел, что и стало серьезным обвинением медлительности местного правительства. Является ли этот показатель упущением или нормой для того времени? Чтобы ответить на этот вопрос, заглянем в отчет губернатора Мансурова, в котором за 1807 год он приводит следующие цифры: «…от 1806 по 1807 год осталось разного рода нерешенных – 303. К сему числу в 1807 г. вступило разных дел 404, составило 707 дел, из которых в истекшем году решено 298 к 1808 году. Нерешенных осталось – 509»990. Эта цифра дважды превышает число нерешенных дел, обнаруженных ревизорами Кушниковым и Санти. В документах ревизии сенатора М. И. Донаурова в 1808 году претензий к «медлительности» губернского правления не было. Его визит завершился без каких-либо кадровых репрессий. Между тем в «Историческом обзоре деятельности Комитета министров» приводится статистика «нерешенных дел» по другим губерниям. К примеру, ревизия Орловской губернии в 1816 году выявила неоконченных дел – 16 185, из них сенатских – 525. Воронежскую губернию генерал-губернатор Балашов нашел в лучшем виде, там оказалось нерешенных дел только 990991. По данным И. А. Блинова992, в 1817 году в губернских правлениях находилось нерешенных дел: 15 434 (в Курском), 13 535 (в Орловском), 11 442 (в Рязанском), 9770 (в Тамбовском). Приведенная статистика демонстрирует, что на общероссийском фоне «казанские показатели» не подтверждают вывода ревизоров о «непомерных упущениях» и «страшной медлительности» течения дел губернского правления.

Тексты ревизорских рапортов, состоящие из описания недостатков, упущений, злоупотреблений, по Казанской губернии сводятся к выводу о том, что губернатор Толстой не соответствовал занимаемой должности. Основная причина этого виделась в отсутствии надлежащего надзора за уездными и земскими властями, в игнорировании решения дворянских депутатских собраний. Безусловно, по результатам такой ревизии, когда под следствием оказалось 1200 человек993, трудно себе представить иной участи для правителя губернии. В то же время с юридической точки зрения предъявленные Толстому обвинения были ничтожны, поскольку они не были доказаны судебным порядком. Самым тяжким обвинением значилась «причастность к взяткам, по показаниям, отобранным от поселян»994. Решение по всем этим обвинениям удалось обнаружить в «Деле департамента министерства юстиции»995, где оправдывались жители Свияжского уезда, обвиненные в ходе ревизии 1819 года командированными следователями Рудневым и Филипповичем в злоупотреблениях в связи с рекрутским набором. В марте 1826 года служилые татары и ясашные крестьяне Большекушмановской, Кургузинской, Майдановской волостей на многочисленных очных ставках с деревенскими выборными представителями единодушно отрицали дачу взяток губернатору, прокурору и другим должностным лицам. Среди прочих в деле разбиралось первоначальное обвинение жителей деревни Бурундук. На них был наложен один рекрут, за которого якобы было выплачено 975 рублей, из них 400 рублей – чиновнику Карманову для дальнейшей передачи губернатору, прокурору и др. Большинство показаний крестьян на очных ставках сводилось к утверждению, что они никогда не располагали подобными суммами (до тысячи рублей за одного рекрута), поэтому и взяток давать не могли. Конечно, можно предположить, что имел место массовый сговор крестьян Свияжского уезда. Но в это трудно поверить, ведь такие же крестьяне Столбищенского уезда на протяжении шести лет с завидным постоянством утверждали «о лихоимственном вымогательстве у них денег» со стороны советника Казенной палаты. Они подтверждали это в 1820 году сенаторам и в 1822 году – членам Временной казанской комиссии, а в 1825 году отвечали то же Временному департаменту на очных ставках. Свияжские же крестьяне из разных деревень отказывались от факта дачи взяток представителям губернской администрации, выражая при этом общее удивление относительно появления их показаний в документах следователей Руднева и Филипповича. Эти свидетельства наводят на мысль о преднамеренном ложном обвинении во взятках губернатора, губернского прокурора и других местных чиновников. В сложившейся обстановке нетрудно догадаться, в чьих интересах это делалось. Более того, против предвзятого ведения дознания командированными Рудневым и Филипповичем позднее было возбуждено уголовное дело.

Через шесть лет судебного разбирательства общее собрание московского Департамента Сената утвердило оправдательное решение по этому делу, но в нем не было и речи об опороченном имени губернатора Толстого. Вследствие существовавшей практики российского судопроизводства оправдательный финал по обвинению казанского губернатора в «причастности к взяткам» был предан забвению. Громкий голос подозрения и обвинения был услышан и использован, а тихий шепот установленной невиновности затерялся в делопроизводственной рутине, в пыли столичных архивов. До сих пор в исторической литературе за именем губернатора Толстого тянется шлейф обвинений во взятках со ссылкой на заключения ревизоров. Между тем суд уже тогда располагал фактами «пристрастности» сенатских ревизоров, о которых упоминалось и в именном указе Государственному совету996.

Последующее развитие событий лишь укрепило мои подозрения о предвзятости и тенденциозности ревизорской инспекции. До окончания своей миссии Кушников и Санти просили императора «учредить особенный комитет, который бы составлен был не из должностных в губернии чиновников, а из почетнейших дворян здешней губернии, для расследования всех дел по учиненной ревизии»997. Приверженность Александра I идее содействия общества государственному управлению способствовала утверждению этого предложения. Но применительно к казанской ситуации данная практика оказалась неэффективной и даже ошибочной. «Почетнейшие дворяне» не торопились на деле поддержать инициативу верховной власти на скорейшее завершение расследований. В команду князя Тенишева вошли его бывшие подчиненные по Астрахани: статский советник Лохтин служил при нем губернским советником, коллежский советник Куклин – советником Уголовной палаты, а титулярный советник Афанасьев являлся секретарем той же палаты. Кроме них в комиссию вошли коллежский советник Попов, полковник Мергасов и подполковник Евсевьев. Все перечисленные лица при господах сенаторах ревизовали уездные учреждения в качестве следователей. Дмитрий Васильевич Тенишев находился в зените своих возможностей. Ревизия принесла желаемые результаты: был смещен неугодный губернатор, изменен руководящий состав губернской администрации, от Тенишева зависели многочисленные судьбы отданных под суд, а главное – ему покровительствовали сенаторы-ревизоры. Желаемое было достигнуто, он не торопился утруждать себя работой. Но время шло, в Комитете министров граф А. А. Аракчеев прозорливо заметил: «Кажется, здесь беспорядки, ибо комиссия по сие время еще не приступала к делу, а все входит с новыми требованиями»998.

Прибывший в Казань новый гражданский губернатор Петр Андреевич Нилов должен был разобраться с этими «беспорядками». Последние события значительно укрепили сложившуюся дворянскую фронду против представителей коронной власти. Нилов изначально был настроен на активное противоборство. Его действия были направлены против лидеров «дворянской партии» – председателя следственной комиссии князя Тенишева и губернского предводителя Киселева. Прежде всего он решил довести до завершения дело канцеляриста Михаила Иванова, что ему и удалось сделать. Судьба Временной казанской комиссии была решена 15 апреля 1822 года после обсуждения в Комитете министров донесения казанского губернатора «О беспорядках и злоупотреблениях по Казанской губернии»999. Через четыре месяца она была официально ликвидирована. За короткий период правления губернатору П. А. Нилову удалось наконец выслать за ложные доносы Михаила Иванова в Сибирь, а также организовать досрочное переизбрание губернского предводителя дворянства Киселева. Но отношения с местным дворянством ему так