Экономика каменного века - Маршалл Салинс

В.3.5. Океания – Меланезийская система бигменов в любых своих версиях демонстрирует преобладание генерализованной реципрокности в обмене между лицами разного благосостояния.

Представление миссионеров с корабля «Дафф» о щедрости таитян, в особенности о принципе richesse oblige, возможно, выдает желаемое за действительное и вряд ли может служить исследовательским задачам: «Все дружелюбны и великодушны, даже чересчур; если их настойчиво просят, они почти никогда не отказывают друг другу. Подарки, которые они делают, щедры сверх меры. Бедность никогда не вызывает презрение в глазах других, зато богатство и алчность – величайший позор и упрек. Если кто-то демонстрирует скупость и в трудные времена отказывается поделиться тем, что имеет, то соседи такого человека вскоре уничтожают его имущество, и он окажется среди самых бедных, едва ли сохранив даже крышу над головой. Эти люди скорее отдадут свою одежду, чем согласятся называться пеэре – скупыми» (Duff missionaries, 1799: 334).

Более взвешенное описание того, как маори делят еду в пользу нуждающихся в ней, приводит Фёрс: «Во времена нехватки продовольствия <…> люди, как правило, не оставляли продукты своего труда для себя, а делили их между другими жителями деревни» (Firth, 1959: 162). В лесах Новой Зеландии действовал тот же принцип, что и в саваннах Судана: «Ни одной семье не грозили голод или подлинная нужда, пока у других людей в деревне еда была в изобилии» (Ibid. P. 290).

Представляет интерес такая реакция на общую нехватку еды, как появление на бедных продовольственными ресурсами атоллах Полинезии земельного резерва, которым распоряжались в коллективных интересах, – выращенное на этих землях периодически объединяли в «котел» сообщества (см., например: Beaglehole, Beaglehole, 1938; Hogbin, 1934; MacGregor, 1937). Однако наиболее полное представление об ответе первобытного общества на затяжную и острую нехватку продовольствия, вероятно, дает повторное исследование Фёрса и Спиллиуса на Тикопии. Ситуация доходила до того, что люди начинали воровать, а домохозяйства меньше делились едой, однако торговля продовольствием не возникала. Это нарастание негативной реципрокности и сокращение сектора генерализованного обмена явно прогрессировали и расширялись по мере углубления кризиса. Полностью привести данные исследования Фёрса и Спиллиуса здесь невозможно, но стоит указать несколько замечаний Фёрса в контексте общей характеристики поведения при обмене во время голода: «В целом можно утверждать, <…> что, несмотря на деградацию морали под гнетом голода, обычаи сохранялись. Привычные способы подачи пищи по-прежнему использовались и во времена наибольшей нехватки <…>. Все формы этикета гостеприимства продолжали соблюдаться на протяжении всего периода голода, однако их суть радикально изменилась. Едой с гостями больше не делились. Более того, приготовленную еду <…> прятали, иногда даже запирали в ящик <…> Это негативно сказывалось на отношениях с родственниками, хотя и не так, как с теми, на кого распространялись общие правила гостеприимства. С родными, заглянувшими в гости, обходились как с обычными посетителями: едой с ними не делились <…> Было множество случаев, когда дома оставляли кого-то сторожить еду. Как рассказывали Спиллиусу, люди часто опасались, что еду украдут не чужаки, а родственники, которые в обычное время приходили и брали что угодно, и такое их поведение приветствовалось. Под давлением голода при определении родственных интересов играла роль атомизация более крупных родственных групп в части потребления и более тесная интеграция индивидуальной группы домохозяйства. (Как правило, это подразумевало элементарную семью, но зачастую включало и других родственников.) Внутри элементарной семьи пищу, похоже, продолжали делить даже в разгар голода. Атомизация, как правило, была наиболее сильна при самой острой нехватке; следует также помнить, что объем припасов существенно различался у разных групп в зависимости от их численности и обеспеченности землей. Но в одном сила родственных связей была особо значима – в практике объединения ресурсов, в особенности когда продовольствия было мало, однако нехватка не была катастрофической. Домохозяйства, находившиеся в близком родстве, „объединяли очаг‟ (тау уму): каждое приносило свои запасы, и они вместе готовили и устраивали совместные трапезы <…>. Во времена голода тикопийцы по возможности избегали общей или неопределенной ответственности за родственников, однако не демонстрировали готовности вовсе отвергнуть ответственность, актуальную в этих условиях. Голод обнажил сплоченность первичной семьи, но в то же время выявил силу других родственных связей, которые оценивались в индивидуальном порядке…» (Firth, 1959b: 83–84).

В.3.6. Бемба. Значительно распространена генерализованная реципрокность, связанная с разными объемами запасов продовольствия, а также в периоды общего голода. Например, «если чей-то урожай уничтожен внезапным бедствием или если человек посеял недостаточно для собственных нужд, на помощь могут прийти родственники из его деревни, выдав ему несколько корзин зерна или приглашая его к своему столу. Но если бедствие – нашествие саранчи или набег слонов, вытоптавших посевы, – постигло всё сообщество, тогда домохозяйство целиком перебирается к другим родственникам в места, где нет нехватки продовольствия <…>. Подобное гостеприимство распространено в голодное время года, когда семьи перемещаются по всей стране „в поисках каши‟ <…> или „убегая от голода‟ <…>. Следовательно, правовые обязательства родства выражаются в особом типе распределения продовольствия как в пределах деревни, так и по соседству – такая модель не встречается в современных обществах, где экономика домохозяйств имеет более индивидуальный характер» (Richards, 1939: 108–199). «Экономические условия (женщин у бемба) неизбежно влекут реципрокный обмен продовольствием, а не его накопление и расширяют круг индивидуальной ответственности за пределы собственного домохозяйства женщины. Поэтому ей невыгодно иметь значительно больше зерна, чем у односельчан. Его придется просто раздать, а во время недавнего нашествия саранчи жители деревни, чьи огороды уцелели, жаловались, что им живется не лучше, чем соседям, поскольку „наши люди приходят и живут с нами или выпрашивают у нас корзины с просом‟» (Ibid. P. 201–202).

В.3.7. Пилага. Как показано в таблице I в работе Анри (Henry, 1951: 194), не участвующие в производственной деятельности жители изучаемой деревни (в период очень скудной обеспеченности продовольствием) получали еду от большего количества людей, чем число тех, кому они сами еду отдавали. «Отрицательный» баланс таких случаев – слепые, старики, пожилые женщин и т. д. – варьируется от –3 до –15, а восемь человек, отнесенных к не участвующим в производстве, составили более половины жителей с отрицательным балансом. Этот факт противоречит общей тенденции, наблюдаемой среди пилага: «Из представленных таблиц сразу становится понятно, что в целом пилага отдают еду большему количеству людей, чем число тех, от кого они ее получают, но для не участвующих в производственной деятельности ситуация обратная» (Ibid. P. 195–197). Отрицательный баланс присутствует не только в количестве транзакций, но и в разнице между количеством людей, которым дают еду и от которых ее получают. (Ibid. P. 196). В таблице III, демонстрирующей примерные соотношения объемов полученной и отданной еды, к «непродуктивным» отнесены десять человек, причем