Экономика каменного века - Маршалл Салинс

у восьми из них поступления превысили издержки. Среди шести человек, отнесенных к «очень или исключительно продуктивным», у четверых отдача превышала поступления, у одного поступления превышали отдачу, а у еще одного они были равны (Ibid. P. 201). Полагаю, эти данные надо интерпретировать так: люди, у которых была еда, в основном делились ею с теми, у кого ее не было.

Меновая ценность и дипломатия первобытной торговли

Антропологическая экономика может с полным правом претендовать на собственную теорию ценности, основанную на эмпирическом материале из своей же вотчины – первобытных и крестьянских экономик. Во многих подобных обществах были обнаружены «сферы обмена», задающие разным категориям предметов разное положение в моральной иерархии virtu (достоинств – лат.). Речь, однако, не идет о теории меновой ценности. Различия в придании ценности вещам зависят в данном случае от препятствий для их взаимообмена, от невозможности конвертировать друг в друга предметы из разных сфер. Что же касается транзакций (или conveyances – «актов передачи») в пределах одной из упомянутых сфер, то факторы, определяющие обменные курсы, так и не были определены (ср.: Firth, 1965; Bohannan, Dalton, 1962; Salisbury, 1962). Таким образом, мы имеем дело с теорией ценности при отсутствии обмена, или с теорией неменовой ценности, которая, возможно, столь же уместна для экономики, не основанной на прочных бизнес-принципах, сколь и парадоксальна с точки зрения рынка. Тем не менее очевидно, что антропологической экономике придется увенчать свою теорию ценности теорией меновой ценности – иначе придется привычно уступить поле силам бизнеса: спросу, предложению и равновесной цене.

Эту главу можно сравнить с разведывательной экспедицией с целью установить, можно ли отстоять обозначенное поле как антропологическую территорию. В то же время это начинание во всех смыслах относится к «экономике каменного века», причем в большей степени к его ранней, нежели поздней стадии. В качестве интеллектуального оружия нам понадобятся самые простые рубила, которые способны наносить лишь грубые удары и которые, скорее всего, быстро раскрошатся при встрече с неподатливой эмпирикой[188].

Ибо факты упрямы. С точки зрения ортодоксального подхода, основанного на категориях спроса и предложения, они нередко вызывают недоумение. Причем такая ситуация, как правило, сохраняется, даже если в отсутствие устанавливающих цены рынков мы будем использовать более релевантные значения терминов «предложение» и «спрос», чем их ныне существующие формальные определения (то есть объем благ, которые доступны и могут быть приобретены в соответствии с тем или иным рядом цен). Однако те же самые факты доставляют неудобство и для антропологических представлений, например, исходящих из повсеместности в первобытных экономиках принципа «реципрокности», какой бы смысл в него ни вкладывался. Однако факты оказываются неудобными именно потому, что мы редко утруждаем себя объяснением того, что действительно представляет собой реципрокность, понимаемая как обменный курс (rate of exchange).

Но в таком случае «реципрокность», предполагающая точные материальные выражения этого курса, встречается редко. Характерной особенностью первобытного обмена является «курсовая неопределенность». В ходе различных транзакций схожие блага соотносятся друг с другом в разных количественных пропорциях – в особенности в массиве обычных транзакций, таких как повседневные акты дарения и взаимопомощь, а также во внутренней экономике родственных групп и сообществ. Участники процесса могут считать, что обмениваемые блага сопоставимы во всех отношениях, а «курсовые вариации» имеют место в пределах одного и того же промежутка времени, одной и той же локации и идентичного набора экономических условий. Иными словами, здесь, похоже, не удастся всё списать на привычные оговорки о несовершенстве рыночных механизмов.

Кроме того, вариативность реципрокности не следует приписывать высшему проявлению несовершенства – той череде купли-продажи, где между сделками отсутствует взаимосвязь, а конкуренция сводится к своему предельному выражению – противостоянию покупателя и продавца, как на восточном базаре. Теоретически в основе рассматриваемой неопределенности может лежать торг, однако для первобытного мира это слишком маргинальная стратегия, чтобы наделять ее силой общего объяснения. Большинству первобытных народов торг совершенно неведом, а для остальных он представляет собой преимущественно эпизодическую разновидность отношений с чужаками.

(Здесь я позволю себе неуместное отступление, никоим образом не оправдываемое моим полным невежеством в Экономической Теории. Можно с готовностью допустить, что «примитивные» экономики представляют собой экстремальный контекст, не имеющий никакого теоретического значения либо выступающий предельным случаем. Тем не менее такое допущение представляется характерным для попыток применить к таким экономикам формальный аппарат бизнес-анализа. Ряд примеров: ситуацию в осажденном городе можно описать в терминах спроса с потенциалом замещения и эластичности рынка продовольствия, к рыбному рынку ближе к вечеру можно применить термин «уязвимость предложения» – не говоря уже о признании материнского молока «предпринимательским капиталом» (Goodfellow, 1939) или о тавтологическом оправдании неспособности воспользоваться наилучшей возможностью по причине того, что общественные ценности преобладают над материальными. Всё это выглядит так, будто первобытным народам каким-то образом удается выстраивать систематически организованную экономику в тех маргинальных с точки зрения теории условиях, где в рамках формальной модели система терпит крах.)

По правде говоря, похоже, что первобытные экономики бросают вызов всякой систематизации. Вывести стандартные обменные ставки из любого набора транзакций, представленных в этнографических описаниях, практически невозможно (ср.: Driberg, 1962: 94; Harding, 1967; Pospišil, 1963; Price, 1962: 25; Sahlins, 1962). Этнограф может прийти к выводу, что люди не наделяют свои вещи фиксированной ценностью. И даже если составить таблицу эквивалентностей (сколь угодно сомнительными способами), фактические акты обмена зачастую радикально отличаются от этих стандартов, хотя и максимально к ним приближаются в социально периферийных взаимодействиях, например между представителями разных сообществ или племен. В то же время в обширном внутреннем секторе, где действуют принципы дистанции родства, ранга и относительного достатка, наблюдаются резкие отклонения от стандарта вверх и вниз. Важно при этом уточнить, что материальный баланс реципрокности зависит от того, в каком социальном секторе происходит обмен. Таким образом, наш анализ меновой ценности начинается там, где завершилась предыдущая глава, посвященная «социологии первобытного обмена».

В пятой главе был предпринят подробный анализ социальной организации материальных отношений. Если сжато суммировать, то с определенной позиции племенная организация представляет собой ряд концентрических сфер. Их исходной точкой выступают сплоченные внутренние круги – семейное хозяйство и небольшое поселение, – далее следуют более обширные и размытые зоны региональной и племенной солидарности, а за ними начинается полная неопределенность межплеменной сферы. Так выглядит социальная и моральная схема племенного универсума, где устанавливаются нормы поведения для каждой ее сферы, соответствующие мере общности интересов. Обмен тоже является разновидностью морального поведения и регулируется соответствующим образом. Следовательно, реципрокность приобретает генерализованный характер в секторах, наиболее близких к центру: необходимость ответного дара точно не определена, время и объем ответных действий зависят от будущих потребностей исходного дарителя и возможностей получателя дара, поэтому на